А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 



«Мэйджер Э. Дикий мед: Роман»: Радуга; М.; 2005
ISBN 5-05-006106-7
Аннотация
Несколько лет назад Сесилия Уатт сбежала из дома от тирании отца и вышла замуж против его воли.
После смерти мужа она возвращается и неожиданно узнает, что отец серьезно болен, а его фирме грозит полное разорение. Как спасти бизнес отца от разорения, а его самого — от ненависти могущественного конкурента?
Энн МЭЙДЖЕР
ДИКИЙ МЕД
ПРОЛОГ
Трепетное волнение охватило Хани <Хани (honey — англ.) — мед, медок. — Прим. ред.>, когда она робко поднималась по ступенькам из розового мрамора. Чудный весенний вечер дышал свежестью. Такие вечера характерны для высокогорья в пределах Сан-Франциско, где на склонах холмов расположены превосходные дома.
Теплый воздух, как всегда, был напоен запахом жасмина. Яркие звезды высыпали на темно-индиговом небосклоне. Красота ночи и окрестности идеально подходили для съемок фильма, но более всего, пожалуй, отражали тот стиль жизни, к которому стремился ее отец.
Хани замешкалась перед массивной входной дверью в особняк, чувствуя некоторую неловкость.
Дрожащими пальцами она коснулась дверного звонка и отпрянула, когда раздался оглушительный трезвон.
Еще не поздно было ретироваться.
Тринадцать лет назад она убегала от невыносимой тирании отца. Это ее слова. Она вышла замуж за вольнодумца и не искала материального благополучия, что, несомненно, вызвало бы одобрение матери.
Ну а теперь, когда Майк умер, Хани все больше соглашалась с тем, что их совместная жизнь была скорее вызовом отцу. И примирение с ним — лишь одна из ступенек в процессе обретения самой себя.
Она позвонила еще раз.
Дверь открыла низкорослая японка в безупречно белом халатике. И, конечно же, ее не узнала.
Хани следовало бы учесть, что экономка новая.
— Я Сесилия Родри… Сесилия Уатт. Дочь мистера Уатта.
Лицо экономки слегка побледнело, но на нем не отразилось никакого удивления по поводу услышанного. Ее не озадачило и то, что дочь мистера Уатта недостаточно элегантна и стройна, что она не столь красива и вообще внешне далека от совершенства.
Дверь приоткрылась пошире.
— Входите, пожалуйста.
Хани прошла мимо исполненной в смелой сюрреалистической манере фрески, которую ее мать нарисовала в последние дни своего несчастливого замужества, и попала в богато украшенную белую комнату с белыми подушками на диванчиках и белыми стенами с зеркалами в позолоченных рамах.
Она помнила, что отец не нуждался в преданности окружавших его людей. Помощники приходят и уходят. Он был женат трижды; ее мать — вторая его жена. Оба его ребенка покинули дом.
Холодная, неуютная гостиная, казалось, бесстыдно похвалялась своей роскошью.
Эта комната скорее походила на декорации какой-нибудь классической оперы, нежели на место жизни обыкновенных людей. На какое-то мгновение Хани представила, как комната выглядела в пору ее детства, как была наполнена теплотой и яркими красками.
Из-за высоких окон и превосходной освещенности она идеально подходила для большой студии; этим и воспользовалась ее мать. Хани помнила запах красок и скипидара, беспорядок колоритных мазков на хаотически расставленных холстах. Она к ее старший брат Рейвен любили наблюдать, как работала мать; здесь, в студии, они укрывались от несносного отца.
Появилась ее молодая мачеха. Эстелла была так же безупречна и шикарна, как и декорированная ею комната. Ее имя, имя одной из прославленных светских львиц, часто упоминалось в светской хронике, читать которую Хани не очень-то любила, разве что проглядывала из любопытства.
На Эстелле было белое платье из набивного шелка и массивная золотая цепочка. Она умела подать себя так, что выделялась бы и в зале, переполненном знаменитостями.
— Ах, Сесилия, душенька… Какая.., неожиданность. — Голос у Эстеллы был грубоватым и неприветливым. — Садись. Будь как дома.
— Комната, дом — все преобразилось, — проговорила Хани, чувствуя себя своенравной цыганкой среди сковывающей элегантности.
— Делаю, что в моих силах, — послышался холодный, несколько раздраженный голос.
— Дом раньше не был так ухожен.
— Да, приходится за всем следить, — Эстелла провела пурпурным ноготком по золотистому позументу подушки, будто стряхивая невидимую пыль. — Как ты знаешь, твой отец любит, чтобы во всем был порядок. — Она бросила взгляд сначала на обвислые поля зеленой шляпы падчерицы, затем на плохо отглаженные блузку и шорты и наконец на поношенные парусиновые тапочки.
— Да, — машинально подтвердила Хани. — Потому-то он и женился на вас.
— Спасибо, — молвила Эстелла, продолжая рассматривать пришедшую. — Тебе не идет прятать волосы. Или украшать шляпу такими крупными цветами.
— Я.., я знаю, что поправилась фунтов на десять.., с тех пор как умер Майк. Каждый день обещаю себе сесть на диету.
— Аэробика поможет.
— Да, конечно. Скоро учебный год кончается трудно найти свободное время.
— Тебе не стоит заставлять себя преподавать.
Хани нервно заерзала.
— Да, наверное.
— Ну, конечно. Твоя бесценная независимость…
Ты сама воспитываешь Марио и можешь всем нам доказать, что не нуждаешься в посторонней помощи. Впрочем, Марио мог бы пожить и у своей бабушки.
При упоминании о ее приемном сыне Хани насупилась.
— Она не понимает его.
— Ну да, ты у него единственная…
— Эстелла…
— Мы бы могли вместе пройтись по магазинам.
Я советую тебе приобрести кое-что приличное из одежды.
— То, что я вряд ли смогу купить.
— Я могла бы помочь и в этом.
— Нет. — Хани взглянула на видневшиеся из фойе яркие зеленые и красные краски. — Я признательна, что вы оставили мамину фреску.
— Твоя мать была замечательной художницей.
Фреска довольно известна.
Довольно известна — так вот почему фреска осталась.
Однажды отец заметил Хани, что ее мать на первое место ставит искусство, а потом его. Ее занятиям он придавал мало значения до тех пор, пока она не сделала себе имя.
— Неужто вам не наскучило ублажать его, следить за порядком в его домах, устраивать вечера? спросила Хани.
— Возможно, если бы я была талантливой художницей или прирожденной учительницей… Эстелла начала отрывать нижние лепестки цветка. — Женщине в моем положении не нужно делать карьеру — У женщин с деньгами тоже могут быть разные потребности.
— Конечно, как дочери своей матери тебе это должно быть хорошо известно.
— Знаю, Эстелла, что я вам здесь ни к чему.
— Только из-за того, что ты всегда расстраиваешь отца своей колючестью и несговорчивостью, своим притворством, будто заботишься о благе ближних.
Хани вскочила с кушетки.
— Колючая! Несговорчивая! Это я-то?
— Прости, мне не следовало так говорить.
Хани опять села.
— Видишь ли, у Хантера своя жизнь. Ему нет дела до твоей борьбы. — Эстелла выглядела обеспокоенной.
— Что случилось?
— Опять сердце подвело. На него столько навалилось в последнее время.
— У меня тоже много забот, но я не могу так больше: живем в одном городе и даже по телефону не разговариваем. О своем отце я узнаю из газет.
— Тебе раньше нужно было обо всем этом думать.
— Но мне хотелось построить свою жизнь. Эстелла, вы позволите мне его повидать или нет?
Как только Эстелла ушла, Хани поднялась и начала мерить шагами комнату, не решаясь взглянуть на свое отражение в зеркалах с золочеными рамами, потому что они непременно бы подчеркнули многие недостатки ее хиппового костюма и, конечно же, фигуры.
Колючая? Ну, только не она! Разве не она всю свою жизнь выказывала доброту к другим, боролась за права обездоленных? Несговорчивая? Ничего подобного. Всякая строптивость осталась в прошлом!
Хани подошла к приоткрытым окнам и расслышала доносившийся со стороны бассейна раздосадованный голос отца.
Отец взглянул в ее сторону. Его приятное загорелое лицо было пасмурным, как в тот день, когда они поссорились и она убежала. Она приветливо помахала рукой.
При виде ее он, кажется, нахмурился еще больше, глаза недобро потемнели, лицо напряглось.
У нее перехватило дыхание. Нужно было наконец осознать, что совершенно безнадежно ждать от него прощения.
Он неторопливо положил на стол переносной телефон и нерешительно сделал шаг в ее сторону.
Потом судорожно схватился за грудь и побледнел.
Споткнувшись о край бассейна, он упал в воду, и безвольное тело начало тут же тонуть.
Хани стремительно сбежала вниз по лестнице.
Хантер лежал ничком на дне бассейна, Эстелла пронзительно визжала из окна верхнего этажа.
Хани отчаянно крикнула:
— Наберите 911! — Потом нырнула в бассейн и схватила отца, пытаясь оттащить его туда, где было помельче.
Что происходило дальше, Хани плохо помнила.
Экономка и Эстелла, каким-то образом оказавшись рядом, пытались помочь вытащить его из бассейна.
Он был такой тяжелый. Втроем они с трудом перевернули его.
— Он не дышит!
Хани зажала ему нос и принялась делать искусственное дыхание. Она снова и снова выдыхала в него воздух через рот. Потом начала делать массаж грудной клетки, повторяя весь цикл и молясь про себя. Казалось, прошла вечность, прежде чем внизу послышалась сирена «скорой»; по мере того как машина карабкалась вверх по склону, вой нарастал.
Как только прибыла помощь, Хани обессиленно опустилась на траву, не в состоянии произнести ни единого слова. Вся продрогшая и измученная, она наблюдала, как люди в белых халатах отчаянно боролись за жизнь отца.
Его лицо посерело. Он не шевелился, не пытался заговорить.
Эстелла принесла Хани полотенце и один из белых тренировочных костюмов Хантера.
— Тебе нужно переодеться в ванной. — И когда Хани непонимающе взглянула на мачеху, Эстелла решительно скомандовала:
— Ради бога, поторопись.
Хани повиновалась, точно робот.
Когда она вернулась, облаченная в просторный мягкий костюм и с полотенцем на голове, носилки, на которых лежал отец, уже задвигали в карету «скорой помощи». Она было рванулась за ним, но услышала пронзительный телефонный звонок: аппарат стоял там, где его оставил отец.
Хани схватила трубку и устремилась за носилками.
— Алло! — Грубый голос какого-то мужчины ее озадачил. — Мне нужен Уатт! Мы говорили несколько минут назад. Когда я набрал номер вновь, линия была занята.
У Хани не было сил сердиться на бестактность звонившего.
— Извините. Он сейчас не может подойти.
— Чтоб вас черт побрал! Скажите этому мерзавцу…
— Этот.., этот мерзавец… — она готова была разрыдаться, — у этого мерзавца только что случился сердечный приступ. Кто это?
— Скажите ему, что никакие его ухищрения с сердечным приступом не остановят Дж. К. Камерона!
— Не могу, мистер Камерон!
Она проходила мимо почтового ящика и оглянулась, думая, куда бы поставить телефон. Потом приоткрыла крышку ящика и, вызывающе постучав телефонной трубкой о металлические стенки, бросила ее внутрь. Вслед за носилками Хани забралась в карету «скорой помощи» и села напротив Эстеллы.
Дж. К. Камерон был полностью забыт, Хани неотступно возвращалась к одной мысли: если отец умрет, виновата будет она. Она убивала его с тех пор, как после смерти матери думала только о покойной, пренебрегая им, убивала своим взбалмошным стилем жизни, тем, как относилась к его женитьбе на Эстелле, тем, что вышла замуж ему назло, чтобы подчеркнуть свою моральную независимость, и никогда при этом не показывала, что, несмотря на недостатки отца, она тайно обожает его.
Годы спустя после того, как вышла замуж за Майка, Хани узнала, что в ту ночь, когда она сбежала из дома, у отца случился первый сердечный приступ.
И все же он так и не позвал ее к себе.
Да, если он умрет, виновата будет только она.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Ненависть переполняла Джошуа К. Камерона, когда он стремительно шел по белым госпитальным коридорам, не утруждая себя извинениями или хотя бы кивками. И нельзя сказать, что сегодня он был не таким, как всегда.
Он ненавидел одного человека — Хантера Уатта, и жажда мщения подогревала непоколебимую самоуверенность с того времени, как Джошуа исполнилось одиннадцать. Это чувство помогло ему вырваться из серой и бедной будничности, и он сам определял каждый поворот в своей жизни — даже свой стремительный успех.
Однако сегодня ненависть была столь сильной, что грозила захлестнуть всю его волю. Неожиданно белые стены с обеих сторон, казалось, угрожающе накренились и готовы были упасть. Пол под ногами стал вдруг неустойчивым, как при землетрясении.
Потом он все же осознал, что пол остается неподвижным, а госпитальные своды не собираются рушиться. Рушились защитные барьеры его памяти, увлекая его в пучину ненужных воспоминаний.
Он видел пронзительно кричащего мальчика, который бежал по бесконечным белым туннелям.
Он видел того же похудевшего, напуганного ребенка, беспомощно прильнувшего к материнскому подолу, в то время как рослая медсестра со снисходительной гримасой передавала матери пластиковые сумки, в которых были жалкие пожитки отца…
В реанимационном отделении он остановился перед дверью в комнату для ожидающих. На мгновение полированные стальные двери отразили его безупречную внешность.
Волосы цвета черного дерева, холодные голубые глаза, крупный рот и массивная челюсть женщины считали, что у Джошуа Камерона просто экранная внешность, и лишь позднее обнаруживали его бессердечие и черствость. На нем был черный костюм из мягкой, очень дорогой шерсти, сшитый по индивидуальному заказу лондонским портным. Шелковая рубашка и галстук куплены на Родео-драйв. Вряд ли можно было представить, что когда-то он ходил в рваных обносках, что вырос среди мусорных баков, мальчишкой бегал по улицам самого криминогенного района этого города.
В первый момент ему показалось, что комната для ожидавших пуста. Но потом в дальнем углу какая-то темная фигура шмыгнула носом. Со стопки, лежащей на низком столике, на пол шлепнулся верхний журнал, и женщина наклонилась, чтобы его подобрать. Джошуа быстро взглянул на нее и отвел глаза.
Он схватил со стола отсутствующей дежурной бумагу и внимательно просмотрел ее сверху вниз, пока не наткнулся на имя Уатта. Потом, игнорируя вывеску «Посторонним вход воспрещен», он направился к дверям в отделение и толчком ноги распахнул одну из них.
— Подождите! Вернитесь, остановитесь! Туда нельзя входить! — послышался за его спиной приглушенный женский шепот.
Джошуа презрительно оглянулся. Это что там за убогое создание решилось сказать ему «нет»?
— Простите, — вкрадчиво продолжало то же создание, у которого бодрости явно поубавилось, судя по тому, как женщина вжалась в темный угол.
— Кто вы такая, черт побери? — проворчал он, оскорбленный тем, что маленькое ничтожество позволяет себе такие вольности.
— Я… Сесилия… — начала она.
Он резко ее прервал:
— Да мне наплевать, кто вы такая. Вы что, здесь работаете?
— Нет. Я посетительница, как и вы.
Он терпеть не мог несообразительности и безалаберности. А тут — дамочка в помятом, нескладном, запятнанном костюме, в котором она, наверное, провела ночь на жесткой кушетке. Джошуа поморщился, увидев разбросанные на столе обертки от шоколадных конфет. Ее волосы были спрятаны под тюрбан из белого полотенца, но их цвет, конечно, соответствовал ее непривлекательному облику.
Он решил оставить ее, окруженную всей этой убогой нищетой, и уже собирался отвернуться, когда она вдруг спокойно и ободряюще улыбнулась, будто бросая вызов.
Она умеет за себя постоять. И этим похожа на него.
У него в груди разлилось странное щекочущее тепло. Ничего увлекательного! И чего ради он льстит себе, что эта простушка настроена дружелюбно: у него в записной книжке сотня телефонных номеров самых красивых женщин Калифорнии! С тех пор как у него появилась Симона, он не интересуется девушками небогатыми, незнатными или непривлекательными.
Но теплота улыбки по-прежнему притягивала, и теперь, удивляясь своему настроению, Джошуа взъерошил густые черные волосы.
— Вы, должно быть, очень беспокоитесь за чье-то здоровье, — мягко заметила она, будто уносясь от своих проблем и пытаясь понять его.
Они чувствовали в унисон — вот что было верхом идиотизма. Он ведь не сострадал людям — просто использовал их. Однако пришло время поставить ее на место и пресечь странный диалог.
— Послушайте. — Он подступил ближе, сердито насупив свои черные брови.
Она как-то вся распрямилась и произнесла:
— Да?
Подрезать ей крылышки? Сейчас же?
Ее доверчивая улыбка ободряла и бросала вызов.
Он немного стушевался.
— Я хочу сказать…
Она продолжала улыбаться как-то по-особому будто пересиливала себя, чтобы казаться храбрее.
Это напоминало котенка, заигрывающего со львом.
Ситуация выглядела абсурдной.
Чувства, которые он испытывал, были похожи на азарт. Нет, он не ощущал ни ненависти к ней, ни сексуального влечения. Не примешивалось и хищническое чувство. Он испытывал сопереживание, что само по себе казалось невероятным и озадачивало. В ней распознавалась глубокая печаль, невольно проникавшая в его душу. Теперь была понятна ее странная скованность, ее уклончивость, ее затравленный взгляд.
Опять пригрезился тот темноволосый одиннадцатилетний мальчишка, заточенный в белые стены, окруженный белыми халатами. Мальчишка вытаскивал из пластикового пакета золотые наручные часы.
Чертовщина! Джошуа закрыл глаза, чтобы стряхнуть воспоминания о тех маленьких, дрожащих пальчиках, сжимающих холодный золотой корпус. Гнев, двинувший Джошуа утром через весь Сан-Франциско, теперь улегся. При виде ее в этих больничных стенах всколыхнулось что-то глубинное, то, что было в нем прежде, во времена детства.
— Как вас зовут? — спокойно спросила она. Он пробурчал:
— Джошуа.
Какого черта? Он никогда так не представлялся, по крайней мере с тех пор, как ему минуло одиннадцать. Обычно называл фамилию — Камерон.
Он взглянул на ее бледное, запачканное лицо.
Почему он для нее Джошуа?
— Где дежурная? — потребовал он недовольным голосом, намереваясь развеять непостижимый приступ сентиментальности.
— Сожалею, но мне пришлось послать ее посмотреть, как там отец, — проговорила унылая молодая женщина. — Она сейчас вернется. — Помедлив, добавила:
— Вы, вероятно, очень спешите. Извините, что вам приходится ждать из-за меня.
— Ну вот еще, извинения, — огрызнулся он с напускным раздражением.
— Я здесь ожидаю уже порядком, так что в курсе дел. Может быть, я смогу чем-то помочь? Кого вы хотели повидать? — Вопросы звучали доброжелательно.
— Хантера Уатта.
Она резко вскинула голову и замерла.
— Моего отца? — У нее дрогнул голос. Потом удивленно заметила:
— Вы — первый из его друзей.
Правда, я не рассчитывала, что у него таковые остались.
Джошуа потерял дар речи. Она — дочь Хантера Уатта!
— Да, у него не много друзей, — холодно сказал Джошуа.
— Вы напоминаете мне его.
— Я напоминаю вам его? — Джошуа побагровел.
— Он чувствует себя лучше. Будем надеяться, сказала она ободряюще.
Джошуа старался не смотреть на нее, и она неверно это расценила. Ему не терпелось удалиться, но, прежде чем он собрался это сделать, она взяла его за руку.
Ее ручка была мягкой и предательски нежной.
Уже многие годы он не получал такого участия ни от кого. С тех самых пор, как умер его отец.
Усилием воли он отбросил эти воспоминания.
Странная летаргическая расслабленность мешала отдернуть руку. Он повиновался слабости и сел с ней рядом.
Она проговорила, запинаясь:
— Я рада, что вы пришли. Вы, кажется, сострадаете, и это поддерживает. Вы напоминаете мне его. Я хочу сказать, то время, когда он был в расцвете сил. Я тогда ничего не понимала. Теперь же я бы все отдала и даже позволила бы себе голову свернуть, лишь бы он очнулся. Вот уже несколько часов мне так одиноко…
Она не плакала, но чувствовалось, что с усилием сдерживала себя. Джошуа теперь едва ли отдавал себе отчет в происходящем: он привлек ее, стал утешать — такого он себе никогда не позволял.
— Да, трудно, — шептала она сбивчиво, касаясь щекой его воротника. Через тонкий шелк рубашки чувствовалось ее теплое дыхание. — Понимаете, если он умрет, виновата буду только я!
— Что?
— Это из-за меня у него случился приступ. Я чуждалась его многие годы и вот сегодня вернулась домой. Он разговаривал по телефону. Взглянул и заметил меня. С ним случился удар, он упал.
Я.., я пыталась спасти его. Я пыталась вытащить его из бассейна.
Джошуа нервно моргнул, вспомнив ее измученный голос по телефону, свое жестокосердие.
— Поэтому вы простыли и дрожите?
От все еще влажного полотенца исходил еле уловимый запах хлорина. Она обвиняла себя в том, в чем виноват был он. В его скрипучем голосе отразилось неподдельное сострадание:
— Сесилия, вы напрасно вините себя.
— Вы не знаете! Он страшно огорчился, когда меня увидел. А для меня каждая встреча с ним мучение. — Теперь ее голос звучал печальнее, будто от воспоминаний детства оставалась у нее такая же горечь. — Боюсь, у него на меня никогда не хватало времени. Вот почему я негодовала на него, особенно после того, как он развелся с матерью.
Отец женился на другой. Мой брат покинул дом, а я пыталась во всем перечить ему.
— Все в прошлом.
Сесилия, казалось, его не слышала.
— Они сказали, что применят какие-то артериальные шарики или сразу станут готовить к операции на сердце. Я уже говорила, он всегда отличался силой и твердостью характера. Дома мы называли его железным мужчиной.
— Да-а. — Согласие прозвучало уныло.
— Теперь же он может умереть в любую минуту.
Ведь только что чертыхался в телефонную трубку, а лишь увидел меня — и сразу сдал. Вот как бывает — все мы носим суровые маски, а под ними — ранимость.
— Не все носят маски, голубушка.
Она вся задрожала, и Джошуа сильнее прижал ее к себе.
— Я убила его, — шептала она, а слезы катились по щекам.
— Нет, не вы. — Нерешительно Джошуа обнял другой рукой ее сотрясаемое рыданиями тело; при этом он заметил, что она не такая уж полная, как казалось. У нее была безупречная фигурка, а полнил ее этот несуразный костюм.
Чувствовалась упругость тела, тонкость талии.
Ему стало необыкновенно хорошо, он даже представить себе не мог — как.
Уже много лет ему не приходилось никого утешать; женщины, с которыми он сталкивался, в этом не нуждались. Его не трогала даже ранимость Хитер, его дочери-подростка.
Оттого, что он прижимал ее к себе, душа смягчалась до появления какого-то чувства боли. Как тогда, когда они ожидали в приемном отделении больницы и ему хотелось, чтобы мать заключила его в объятия, но она сама была раздавлена охватившим ее горем.
Женщина продолжала рыдать, уткнувшись в его плечо, но тут по громкоговорителю вызвали дежурного реаниматолога. Она съежилась, прислушалась, отстранилась, взглянула на него и залилась краской.
— Я.., я не знаю, зачем наговорила вам все это, — шептала она, испытывая неловкость.
— Думаю, вам нужно было высказаться.
— Простите. — Краска смущения стала гуще. — Я знаю, что вы его друг, но, пожалуйста, не рассказывайте… — Она еще больше отстранилась. Он решительно встал.
Черт! Он вел себя как незрелый юнец. Да что это с ним происходит? Она — дочь Уатта. Этого достаточно, чтобы ее ненавидеть.
Но он не испытывал чувства ненависти. Может, оттого, что она совсем не похожа на отца. Такое мягкосердечие, печальное простое лицо, незамысловатая одежда… Она совсем не прекрасна, не элегантна, но в ней есть что-то неподдельное. Ее отец — пройдоха, как и он, Джошуа Камерон.
Раздвижные двери распахнулись, и дежурная вплыла в комнату для ожидавших.
— Мисс Уатт, ваша мать воспользовалась другим выходом. Вы можете повидать вашего отца. Он крепко спит и не узнает о том, что вы приходили.
Странные слова…
Хани смущенно улыбнулась, выражая благодарность дежурной сестре.
— Спасибо.
— Только побыстрее. Если врач вас застанет, я потеряю работу.
Хани обернулась к Джошуа.
— И вас благодарю.., за вашу доброту.
Опять Джошуа удивился тому, что ее внимание оказалось для него столь приятным. Он едва ли мог припомнить, когда его так сердечно благодарили.
Может, потому, что он сам не отвечал на доброе расположение.
Сесилия Уатт не стала бы его благодарить, если бы знала правду.
Джошуа сжал ее ладонь и почувствовал ответное пожатие. Эти маленькие, мягкие пальчики излучали тепло.
— Сэр, я могу вам помочь? — быстроглазая дежурная прожигала его взглядом. — Сэр?
— Нет, — еле выдохнул он и расправил плечи. — Я зайду позднее.
— Я скажу отцу, что вы приходили, Джошуа.
— Да, конечно. — Джошуа уже не знал, как выкрутиться и что ответить. Он уже не чаял, как избавиться от них обеих.
Джошуа пронесся через коридоры, будто его преследовала дюжина демонов. Решил спуститься по лестнице, не дожидаясь лифта, и поспешил, перепрыгивая сразу через две ступеньки. Но вдруг остановился: опять воспоминания, более ужасные, чем раньше, пронеслись в сознании. Джошуа прислонился к стене и схватился за виски, пытаясь отогнать наваждение.
Но не помогало даже то, что глаза были открыты. Всякий раз он видел то же самое: темноволосый, нетерпеливый мальчуган трясется от волнения перед огромным столом Хантера Уатта. Он помнил вальяжную, внушающую благоговение фигуру Хантера. Помнил, как быстро благоговейный страх перерос в мальчишечью ненависть и свой отчаянный возглас: «Если бы у меня было ружье, я бы вас убил». На это последовал громыхающий смех Хантера, раздался язвительный голос, резавший без ножа, от которого хотелось одного — убежать.
«Кишка тонка, паренек. Ты такой же бесхребетный и слабый, как твой невезучий отец».
Джошуа тогда поклялся, что никогда не будет раскисать, и сдержал свой обет, но вот сегодня… сегодня вдруг сломался.
Джошуа К. Камерон сидел в баре и с ненавистью разглядывал золотистое виски, которое так хотелось выпить. Это Сесилия Уатт довела его. И надо же, чем сильнее он старался припомнить ее, тем безуспешнее: простоватое, запачканное лицо расплывалось. Ее образ неуловимо таял.
Джошуа невесело поднял глаза. И что это с ним такое? Уже многие годы он не позволял себе думать ни о чем, кроме желания заработать деньги и обрести власть, дабы воспользоваться всем этим и отомстить своим врагам.
Хантер заслуживал уничтожения.
Почему же Джошуа не может решиться?
Потому что Сесилия подумает, будто это она убила отца. Потому что ее болезненная тревожность вернула Джошуа в ту ужасную пору его жизни. Потому что сейчас она испытывала такую же боль, что и он, когда мальчишкой с ужасом предчувствовал потерю отца.
Джошуа поднес стакан к губам и едва не уступил соблазну. Он нервно стукнул донышком о поверхность бара, так что виски расплескалось.
Встал, вышел на улицу. Мост «Золотые Ворота» был раскрашен пурпуром заходящего солнца. Не замечая этой красоты, он побрел вниз к гавани, где оставил свою машину.
Джошуа опять явственно услышал злорадный хохот Хантера: «Кишка тонка, паренек. Ты такой же бесхребетный и слабый, как твой невезучий отец».
Или я уничтожу, или уничтожат меня.
Приблизившись к своему спортивному автомобилю, он решительно и даже с яростью открыл дверцу Джошуа нажал на педаль скорости и вырулил на автостраду, думая лишь о Хантере Уатте и его дочери.
Когда он покончит с Хантером, то уничтожит и ее.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Или она совсем спятила?
Мало того, что попрала саму память о покойном муже, еще и испытала беспокойство при встрече с этим неприступным, угрюмым мужчиной, что недавно, оступаясь, удалился из комнаты для ожидавших. Когда он внезапно угрожающе приблизился, его холодные голубые глаза будто сверлили ее. Тогда ее поразила холодность, даже бессердечность.
Но вдруг что-то изменилось. Когда она взглянула на него опять, то заметила в прекрасных, участливых глазах отражение своей боли. А когда он обнял ее — на мгновение почувствовала некое единение, некое душевное родство. И именно в это мгновение она уже не чувствовала себя ни упрямой дочерью, ни безутешной вдовой.
Задумываться над этим — просто безумие. Невероятно. Ведь Джошуа лишь взглянул на нее, подержал в объятиях. Он — друг ее отца. Любой на его месте мог таким же образом выразить свое участие. Но Джошуа не такой, как другие. Каким-то образом она догадывалась, что происходившее было нехарактерно для него.
Хани вспомнила, как нежно любил ее Майк, и испытала угрызения совести оттого, что была увлечена безжалостным Джошуа. Уж от него она сбежала бы, наверное, так же, как от равнодушного, занятого лишь собой отца. Да, сердцем она осталась с покойным Майком. Но вряд ли имеет смысл отрицать, что прикосновение Джошуа, сочувствие в его взгляде произвели магическое действие.
Она тряхнула головой, отгоняя назойливые мысли. Нужно забыть эту встречу, как, должно быть, уже забыл он. Не хватало еще увлечься эгоистом, сконцентрированным на себе самом. Уж слишком он неотразим. Конечно, у него такая же неотразимая жена или подружка. И все же, пока Хани следовала за медсестрой, она тайком думала, как его фамилия. Сердце, которое должно было остаться в могиле Майка, теперь отчаянно колотилось, а вкрадчивый голосок все спрашивал: Джошуа? Джошуа по фамилии?..
В лабиринте переплетенных трубок и трубочек Хантер Уатт лежал как брошенная кукла, работавшие вокруг него аппараты казались более живыми, чем он. Стрекотали мониторы. Машина, обеспечивающая дыхание, работала ритмично, издавая булькающие, подсасывающие звуки.
У отца кожа была бледно-серой — бесцветный воск, тронутый тлением. И куда девалось его атлетическое сложение? При виде столь разительной перемены (отец выглядел таким бодрым, а теперь поражен болезненной слабостью) Хани стало не по себе, подкатывалось чувство вины и скорби.
Столько лет она потратила на войну со своим отцом, почти всю жизнь. Теперь же разделявшее их казалось пустяком. Она шагнула ближе и дала молчаливый обет — если он останется жив, она примирится. И не важно, что он никогда не говорил о своей отцовской любви.
Она чуть дотронулась до его безжизненных пальцев, при этом молилась, чтобы он поправился, чтобы открыл глаза.
Вдруг она почувствовала легкое пожатие. Тут же ответила. Он чуть шевельнулся. С испугом она поняла, что отец пришел в сознание, что темные ресницы, выделяющиеся на бледных щеках, дрогнули. Он спокойно смотрел на нее.
Она наклонилась ближе, по-прежнему держа его ладонь в своих ладонях.
— Папа, приходил один из твоих друзей, Джошуа…
Взгляд серых глаз Хантера остановился на ее лице. Потом его глаза округлились. Ей показалось, что он ее не слышит, поэтому она вновь повторила имя. Судорожные движения пальцев. В глазах мелькнул огонек неодобрения. Он стал ими диковато вращать, при этом нервно вырывая руку.
Аппарат немедленно отразил сердечные перебои: на мониторе индикатор хаотично запрыгал.
Лицо побагровело. Тело как-то все сжалось.
Вбежала дюжина медсестер, за которыми следовала Эстелла. Реаниматологи отстранили Хани, принялись за дело.
Глаза отца медленно закрылись — может, навсегда.
В суровом голосе Эстеллы звучал укор:
— Нам лучше всем уйти. Не стоит рисковать. Он может опять очнуться и увидеть вас.
Значит, ничего не изменилось. Хантер Уатт по-прежнему не желает видеть свою дочь. Не желает.
Даже на смертном одре.
Эстелла поглаживала красным ухоженным ноготком край желтого пластикового стола в госпитальном кафетерии. Ее бижутерия сверкала. Хани присела напротив, потягивая диетическую колу. И хотя обе молчали, атмосфера между ними оставалась враждебной.
Золотистые волосы Эстеллы были в беспорядке, в ушах посверкивали серебряные сережки. Для простенького кафетерия она была слишком изысканной, слишком яркой для обычной жизни, но все-таки выглядела прелестно. Она была трофеем — одним из многих, которые отец собирал всю свою долгую удачливую жизнь. Хани знала, что и ее несколько эксцентричная мать, ставшая известной художницей, тоже являлась трофеем.
Хани едва ли помнила Эстеллу в пору ее молодости, когда та, заносчивая и амбициозная, преуспевала в управлении сетью конкурировавших отелей.
Прежде всего отец исключил ее из круга своих конкурентов, потом стал завидовать ее способностям. В день их свадьбы Хантер покончил с ее карьерой.
— Хочешь чего-нибудь съесть? — Эстелла коснулась пальцами кошелька из белой кожи. Слова приветливые, голос — холодный.
Хани тотчас отодвинула стакан с колой и, немного помолчав, сказала:
— Нет…
— Мне до сих пор не довелось поблагодарить вас за то, что вы пришли на похороны Майка.
— Пришла, потому что твой отец был, как обычно, слишком занят.
— Да, как обычно. — Хани сжала губы, вспомнив о суматохе того дня. — Я его и не ждала. Уж я-то знала его отношение к Майку и нашей совместной жизни. И к Марио.
— Сесилия…
— Да, вы правы. Я колючая.., неуступчивая… Эстелла, я очень сожалею, что пришла к вам вчера.
Нужно было подождать.
— Если бы тебя не оказалось рядом, Хантер мог бы утонуть.
— Он увидел меня. Поэтому и потерял равновесие.
Эстелла внимательно посмотрела на собеседницу.
— Нет, Сесилия. Не важно, какие чувства я порой испытывала по отношению к тебе, я.., я не могу допустить, чтобы ты в это уверовала. Хантеру звонил Камерон. Именно Камерон довел его до такого состояния. Ты же спасла ему жизнь.
Неужели это правда? Хани молчаливо смотрела на свою мачеху и припоминала сейчас действительно наглый голос звонившего. Нервно она начала терзать бумажную салфетку. !
— Я хочу знать о взаимоотношениях отца и этого мистера Камерона.
— У Хантера все шло из рук вон плохо. Его конкурент Джошуа Камерон вознамерился уничтожить его.
— Джошуа? — Хани почти прошептала имя. Вызванный страхом спазм пугающе сдавил горло.
— Очевидно, он выкупил векселя твоего отца по такому низкому проценту, что, когда Хантеру придется рассчитываться с кредиторами, он потеряет все. Камерон, похоже, испытывает к твоему отцу личную ненависть.
— Кто он.., этот Джошуа Камерон?
Эстелла открыла свою сумку, похожую на большой кошелек, что-то поискала и наконец бросила на стол журнал.
— Вот. Здесь все о нем. Уж свой портрет на обложке он, видимо, щедро оплатил. Он — владелец сети конкурирующих с нами отелей, в частности и тех, где есть казино. В его распоряжении самолет, некоторые земельные угодья и еще что-то.
Хани чуть не застонала, вглядываясь в обложку журнала. Ладони стали мокрыми, в горле пересохло.
— Сесилия, что случилось? Ты его знаешь?
— Нет. Я хотела сказать.., почти не знаю. — Голос Хани ослабел, стал сиплым. — Он.., сегодня приходил в больницу.
— Конечно, совсем не с благими намерениями.
— Он показался доброжелательным…
Прекрасное лицо Эстеллы будто окаменело.
— Ты, должно быть, неверно поняла его. Он ненавидит твоего отца — следовательно, и тебя, как дочь Хантера.
— Но почему?
— Я лишь знаю, что когда он был еще мальчишкой, то ворвался в офис твоего отца с угрозами убить.
— Но если он так ненавидит отца, отчего же не отомстил раньше?
— Логика кобры. Разве угадаешь, когда она нанесет смертельный удар? Твой отец говорил, что он труслив.
— Почему же отец никогда об этом не рассказывал?
— А разве ты сама пыталась с ним поговорить?
Хани ощутила новый укор совести. Она не только предала память Майка, раскиснув перед этим лживым Камероном, она вновь предала своего отца.
Хани пролистала журнал, пока не наткнулась на статью о Камероне. Эстелла молча ждала, пока та читала, задерживаясь на каждом абзаце, в котором говорилось о красотках, мелькавших на его жизненном пути. Тут было несколько снимков красавицы по имени Симона. Она была худой, как карандаш, но выглядела привлекательно в отделанном блестками облегающем платье.
— Хорошенькая девчушка, — прокомментировала Эстелла. — Жена у него была богатой, а все женщины — по крайней мере красавицы.
Дальше шел раздел о великолепном особняке Камерона на Телеграфном Холме. Напечатаны фотографии картин из собрания современной живописи. В свободное время он вел тяжбу с давней жительницей Телеграфного Холма Нелл Стром, поскольку ее дом находился ниже на склоне.
Нелл была старой подругой Хани, они вместе ходили в гимназию. Прикусив губу, Хани теперь задумалась, не использовать ли Нелл в своих интересах. Очевидно, Камерон намеревался стереть с лица земли домик Нелл, который закрывал ему вид на бухту. К тому же собирался расширить сад.
Нелл и ее жильцы оказались на его пути.
— Эстелла, нам нужно остановить его.
— Но как? Твой отец болен, быть может, умирает… Камерон ведь не дурак.
— Прежде всего, вам нужно вернуться на работу.
— Мне? Я даже не знаю, с чего начать. Я уже несколько лет бездельничаю.
— У вас все получится.
— Хантер запретил мне работать.
— Как вы уже заметили, он.., болен. — Хани не могла произнести слово «умирает». — А вы хотя бы знаете гостиничный бизнес. — Хани перевела дыхание. — Я возьмусь за мистера Камерона с другого конца.
— Хантер мне этого не простит.
— Или не простит мне.
— Ну, ты уже привыкла быть ослушницей. Теперь меня подталкиваешь…
— Эстелла, если мы очень быстро не предпримем что-нибудь, что остановит этого монстра, отец точно умрет, а вы будете выброшены на улицу.
— С каких это пор ты стала обо мне заботиться?
— Эстелла, нам нужно противостоять Камерону, объединившись, а не порознь, если мы хотим хоть как-то преуспеть.
— Что это ты в пессимизм ударилась?
Хани не могла смотреть в ее сторону, но и своего страха не хотела выдать. Она вновь перевела взгляд на фотографию Джошуа Камерона. Казалось, что всякая способность переживать замерзла в уголках его глаз, а привлекательные, симпатичные черты сковала жестокость.
На деловую беседу в элегантный офис Камерона собралась дюжина исполнительных директоров и его адвокат Джонни Миднайт. Камерон напряженно рассматривал макет грандиозного гостиничного комплекса, который предполагалось выстроить в Бразилии. Он был ужасно недоволен тем, что реализация проекта все откладывалась.
— Миднайт, мы должны построить эту громадину. Без комплекса мы каждый год будем терять миллионы.
— Я всегда к вашим услугам, босс. А как быть с сетью отелей Уатта? Их акции опять упали. Хотите, чтобы я их прикупил?
— Черт с ними, Миднайт. Я же сказал: с этим подождать. У меня все мысли теперь о Рио.
— Хорошо. — Глубокий баритон прозвучал холодно, безразлично.
Однако Джошуа знал цену этим модуляциям.
Миднайт мог видеть Джошуа насквозь.
— Итак, чего же ты хочешь, босс? Скажи только слово, — проговорил Миднайт, растягивая фразы, что в общем-то было ему несвойственно.
Джошуа взглянул на человека, которому доверял, на единственного друга, своего неизменного помощника. Миднайт никогда не подводил. Когда-то они вместе начинали борьбу за место под солнцем.
Джошуа был высок ростом, около шести футов, но Миднайт — еще выше, чуть худощавее, гораздо проворнее. В школе он числился среди первых атлетов. Дочь Джошуа обожала Миднайта. Да, он превосходил босса во всем — бизнес, дети, женщины, кроме, пожалуй, умения хорошо управлять машиной — Скажи же что-нибудь, — повторил свою просьбу Миднайт уже хладнокровнее.
Не успел Джошуа ответить, как зазвонил телефон. Голос Тиции пропел в телефонной трубке:
— Мистер Камерон, с вами опять хочет говорить Сесилия Уатт.
Миднайт удивленно вскинул брови. Он еле сдерживал улыбку, а может, и смех, однако цинично контролировал себя.
— Я помню, что вы просили вас не беспокоить, мистер Камерон, но миссис Уатт звонит уже пятнадцатый раз. Всякий раз, как я кладу трубку, она набирает номер опять.
Вызов. Котенок начинает заигрывать со львом.
Джошуа стремительно подошел к телефону.
— Тиция, переключите на меня миссис Уатт. Он прикрыл трубку рукой. — Миднайт, объяви перерыв на несколько минут, пока я не закончу разговор.
Миднайт молчаливо кивнул, проводил исполнительных директоров в соседнюю комнату, а сам вернулся. Он взял подшивку документов, связанных с бразильским комплексом.
— Мистер Камерон? Это вы? — Голос миссис Уатт был уж больно сладок.
— Джошуа Камерон, — холодно произнес Джошуа, не удосужившись поприветствовать ее. Официальное представление не оставляло места для фамильярного тона. Свободной рукой он взял ластик и начал мять его.
— Спасибо, что поговорили со мной, Джошуа.
Звучание собственного имени пронзило его, как электрошоком.
— Что вам угодно?
— Мы встретились вчера в больнице, в комнате для ожидающих, — сказала она.
1 2 3 4 5


А-П

П-Я