А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Виктор Левашов
Марфа-посадница или Плач по Великому Новгороду
Историческая драма
в 2-х действиях
по мотивам русских летописей
и произведений Н.М.Карамзина
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
МАРФА БОРЕЦКАЯ – новгородская боярыня, вдова посадника Исаака
Борецкого, 40 лет
ДМИТРИЙ, ФЕДОР – ее сыновья
ИОАНН III – великий князь московский, 35 лет
БРАДАТЫЙ – думный дьяк Иоанна
ХАЛМСКИЙ – московский воевода
ЗАХАРИЙ ОВИН, НАЗАРИЙ – новгородские бояре
УПАДЫШ – городская рвань, шильник
СТАНИСЛАВ – польский дворянин
ПАЛАЧ великого князя московского
СЫН палача, подмастерье
ЗВОНАРЬ
ГРОБОВЩИК
ТУРЧАНКА-ТАНЦОВЩИЦА
ОТРОК
Гусляры, скоморохи, воины, истцы и ответчики на суде Иоанна, новгородские граждане, челядь
Действие происходит в Великом Новгороде в 1471 – 1478 годах
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Картина первая
20 июля 1471 года на площади города Русы, вчера еще славного, четвертого после Новгорода, Пскова и Москвы, а ныне разграбленного и сожженного едва ли не дотла ратниками московского воеводы князя Даниила Холмского, шли деятельные приготовления к большому дню.
Плотники ладили помост. ЗВОНАРЬ обезьяной заморской летал по стропилам, проверял, надежны ли тяжи, не оглохла ли от жара и гари тяжелая бронза колоколов. Черный люд под присмотром мастера-ГРОБОВЩИКА таскал к помосту домовины, мореного дуба, красно сработанные – не для всякого, для высоких гостей. Два гусляра, старик-слепец и молодой, зрячий, согласовывали натяг воловьих жил на своих, очерком лебединокрылых, гуслях. Возле помоста, дожидаясь, пока плотники завершат дело, другой мастер наставлял сына-подмастерья в своем ремесле. То был дивно искусный в деле московский ПАЛАЧ. Положив на колоду верхушку молодой осины, а за комель придерживая рукой, он давал знак: тяжелый страшный топор в дюжих руках сына, сверкнув, обрушивался на плаху, разом с утробным «Хэк!» отлетало в сторону осиновое полешко.
А промеж всего этого, занятого своими делами люда пугливой тенью жался юных лет ОТРОК в рогожном отрепье, в котором едва угадывалась послушничья ряса. Много таких, сдутых с мест палом войны горемык бродило в ту пору по лесам и посадам, находя пропитание где Бог пошлет, ох, много! Так много, что иссякло сострадание у самого сердобольного. Но в этом бродяжке было что-то такое, отчего не гнали его пинком, как паршивого пса, гордые от важности своего дела мастеровые. Он возник возле гусляров, послушал их тихие переборы и бедные, предраспевные голоса. Потом оказался рядом со Звонарем, последил, как легким касанием била тот проверяет звук. Подле Гробовщика он даже дланью провел по чудной резьбе проносимого мимо гроба, за что иной был бы бит, но столь уважительно было это касание, что мастер смолчал. Нет, не голодом был томим этот юный Отрок, но иной жаждой. И, похоже, даже Палач это понял, когда Отрок оказался рядом.
Палач был сухощав, легче своего топора, желчен. И строг. Ох, строг! И когда сын, не рассчитав силы удара, увязил инструмент в сыром теле осины, он даже плюнул в досаде и оглянулся на Отрока, как бы ища сочувствия.
ПАЛАЧ. Эк, полорукий! (И – сыну.) А коли бы ты час сей на этом месте лежал – ты! ты! – люба б была тебе така работа? Ответствуй!
СЫН. Не люба.
ПАЛАЧ. Отчего ж не люба? Выюшкой-то помотать, как кур недорезанный у жонки-дуры – отчего ж не любо? А? Ответствуй!
СЫН. Нерадив, батюшка.
ПАЛАЧ. То-то! Нерадив! Радей!
И вновь в руках у сына-подмастерья сверкнул топор. Но от великого радения удар был настолько силен, что мало того, что осиновое поленце отлетело, как пущенное из пращи, но и топор увяз в плахе так, что не поддался подмастерью ни с разу, ни с другого. Палач аж зашелся от желчного хохотка.
ПАЛАЧ (призывая Отрока в свидетели). Радив!.. Уморит!.. (Сыну, прерывая его потуги.) Не трог!.. (И вновь – с хохотком.) Там – князь великий… там – бояре великие… там – люд честной… Муж достойный ждет-пождет, главу склонил. А мой… (Оттолкнул сына, запрыгал у плахи, показывая, как сын будет безуспешно пытаться извлечь инструмент на виду у всего народа, шутовски приговаривая.) Час сей, отче, годи Ггоспода ради, пока я тут тружусь… медка пока стребуй, а я – кхе, кхе!.. (Поняв, что не в силах извлечь топор, построжал.) Смеху подобно! А коли над мастером нашего дела даже раб Божий, обреченный тебе, смеется – не мастер ты, скоморох! Всяко дело, сын мой, должно так исполнять, как желал бы, чтобы для тебя исполняли! Уготовляй. Пример явлю. А пока удалюсь кваску испить, взопрел с тобой!.. (Удаляется.)
ОТРОК. Непросто ремесло!.. Иных-то много ль дел?
СЫН. Хватат!.. (Вытащил из плахи топор, укладывает осинку, оселком подправляет лезвие.) Непросто, да. Язык, к примеру, урезать – просто? А на дыбу, к примеру, вздымать? Чуть оплошал, а из него дух вон – каково ответ держать? Что просто – врать не стану: ноздри рвать. Сие дело не хитрое, всяк сможет.
ОТРОК. Не всякому дано.
СЫН. И то!..
Возвращается Палач.
ПАЛАЧ. Пример являю!.. (Принимает услужливо поданный сыном топор, поправляет осинку, изготавливается.) Дай княжий знак!
СЫН. Какой, батюшка?
ОТРОК. «Да свершится суд наш и Божий!»
С нутряным, страшным, исходящим из самой глубины звуком «Хэк!» Палач опускает топор на плаху. Осинка разлетается надвое. Сверкнуло лезвие вскинутого топора – играючи, как пушинка, Палач снова готов к работе. Сын и Отрок склоняются пред таким мастерством.
ПАЛАЧ. Вот так! (Отроку.) Откуда ведом знак?
ОТРОК. В Торжке. Господь привел. Там зрил.
ПАЛАЧ. В Торжке? То был не я. Увидишь и меня.
ОТРОК. А верно ль говорят, что на фряжской стороне мастера при людном деле лицо закрывают, как монах клобуком, одни глаза наружу, чтоб видеть?
СЫН (поражен). Неужто так?
ПАЛАЧ (важно). Там – да. Слыхал. Почто? Не ведаю. Обычай воровской. У нас же на Руси палач ни в какие времена лица своего от народа не прятал!
ОТРОК. А когда нет войны – работы, видно, мало?
ПАЛАЧ. А виделось – неглуп. Куда с добром! Есть война, нет войны, а у нас о любую пору страда. И коли ищешь ремесла на весь род свой до последнего колена – вернее не найдешь!
К Палачу подходит один из плотников.
ПЛОТНИК. Готово, господин. Вели, куда?
ПАЛАЧ. Влеки!..
Плотники водружают плаху на изготовленный для нее помост.
ГРОБОВЩИК (презрительно). «Вернее не найдешь!..» (Показывает Отроку на гробы.) Вот – ремесло навек! До Страшного суда!
ЗВОНАРЬ (сверху). Ты кончишь свой урок. А мне-то – отзвонить!
СТАРЕЦ-гусляр. А нам отпеть, отликовать на тризне.
ГРОБОВЩИК. Какая тризна? В последний Божий день?
СТАРЕЦ. А все одно. Последний или нет – в живой душе всегда струна жива….
Может, кто и хотел ему возразить, но тут молодой гусляр дерзко ударил по струнам и высоко завел древнюю здравницу:
А и шел дристун
Вдоль по улице,
Лели-Лель!
А кому поем,
А тому добро,
Лели-Лель!..
И так же вдруг умолк, властно остановленный рукой слепца.
СТАРЕЦ. Грядут!..
На площади появляются московский воевода князь Даниил Холмский и думный дьяк Стефан Брадатый.
ХОЛМСКИЙ. Готово все?
БРАДАТЫЙ. Как велено.
ПАЛАЧ. Хоть тотчас подавай.
ГРОБОВЩИК (показывает на гробы). Довольно ли сего?
ХОЛМСКИЙ. Довольно ль? О том лишь знает Бог. Откуда дым?
ЗВОНАРЬ (сверху). Мню так: посады в Новгороде жгут.
ХОЛМСКИЙ (бешено). Врешь, смерд!
ЗВОНАРЬ. Вру, князь. Да весь Ильмень в дыму.
ОТРОК. Горят болота. И пажити. Иссохли.
ХОЛМСКИЙ. Откуда? Чей?
ОТРОК. Послушником я был в монастыре.
ХОЛМСКИЙ. Пошто ушел?
ОТРОК. Наш монастырь сгорел.
ПАЛАЧ. Вот ищет ремесла – надежного!
ХОЛМСКИЙ. Эк изыски! Ори.
ОТРОК. Орал с отцом. В огне погибли все.
ХОЛМСКИЙ. Тогда воюй – надежней дело есть ли?
ОТРОК. Не всякому дано.
ХОЛМСКИЙ. Тогда молись! (Брадатому.) Где пленники?
БРАДАТЫЙ. В притворе. Явить?
ХОЛМСКИЙ. Явлюсь. Хочу с ним говорить. В последний раз. (Уходит.)
БРАДАТЫЙ (Отроку). Учен чему?
ОТРОК. Письму. И чтению.
БРАДАТЫЙ. Изрядно?
ОТРОК. Испытай.
БРАДАТЫЙ. Стиль мне! И церу!
Слуги поспешно подают принадлежности для письма.
БРАДАТЫЙ (Отроку). Пиши!.. «Числа 14-го, месяца июля, года 1471-го, рати великого князя московского и всея Руси Иоанна сшиблися на Шелони с новугородскими ратями и милостью Божией разбили наголову. Степенный посадник Димитрий Исааков Борецкий пленен. С ним трое первостепенных новгородских бояр…»
ОТРОК. Исполнил, господин.
БРАДАТЫЙ (проверив). А ищет ремесла! Вот – ремесло навек! В час грозного суда свидетельства какие предстанут Господу? Гробы? Реляции победные? Трофеи? Свидетеля бесстрастного рассказ! На этих церах!
ОТРОК. А он бесстрастен?
БРАДАТЫЙ. Нет, он не бесстрастен. Но Бог на то и Бог, чтоб отделить все нашу страсть от правды. И эту правду кинуть на весы добра и зла. Но перед тем как грянет Трубный Глас, не раз потомки наши, разбирая свидетельства твои, нам судьи станут. И проклянут. А может – возвеличат. Иль, возвеличив, после проклянут? Но Бог и им судья. За сим – аминь. Ты обречен сему. (Уходит.)
ОТРОК (как бы продолжая записанный на церу рассказ). «Рать великокняжеская и псковитяне, вступивши в землю новугородскую, истребили все огнем и мечом. Кровавые реки, стоны и вопли от востока и запада неслися к берегам Ильменя. Не было пощады ни смерду, ни женщине. Остатки новугородского ополчения, рассеянные на Шелони, отступили в городские пределы и приуготовились к осаде. В Русе ждали великого князя московского Иоанна…»
Картина вторая
В ту же ночь, страшную от дымов и зарева пожарищ, в монастырский притвор, где среди прочих знатных новгородских мужей, плененных на Шелони, томился в оковах степенный посадник Дмитрий Борецкий, явился воевода Холмский. По его знаку стражники расковали Дмитрия и удалились. Они остались одни.
ДМИТРИЙ. Спаси Бог, князь. Хоть малая, да милость.
ХОЛМСКИЙ. Ни по что, Дмитрий. Я твой еще должник.
ДМИТРИЙ. Ни по что, князь. Нет, не должник ты мне. Не мнишь, что утеку? А, стража у ворот, дороги перекрыты, во все пределы мне заказан путь. Един открыт: на плаху. Дальше – к Богу.
ХОЛМСКИЙ. Я твой должник. Явился уплатить. По счету чести, как желал бы, чтоб мне платили так по этим же счетам. Ты спас мне жизнь. Молчи. Что скажешь, знаю. Напомню дело. Мыслю, помнишь сам. Но в этот час пора не просто помнить. Пора постигнуть промысел Господний, а он открылся в будущих делах, о чем ни я, ни ты тогда не знали. Итак, весной, едва сошли снега, явился к вам я, выполняя волю Москвы, с посольством…
ДМИТРИЙ. Продолжай – с каким?
ХОЛМСКИЙ. С посольством смелым.
ДМИТРИЙ. Смелым?
ХОЛМСКИЙ. Дерзким.
ДМИТРИЙ. Наглым!..
И грянул непомеркший в их памяти вечевой колокол Господина Великого Новгорода, площадь озарилась смоляными факелами, загудела возбужденной толпой, и на Вадимово место поднялся московский посол князь Холмский.
ХОЛМСКИЙ. Граждане новогородские! Великий князь московский, государь всея Руси, моими устами говорит с вами! Мы долго терпели чинимые вами досады. Вздумав быть смелыми в надежде показаться нам страшными, вы захватили многие наши доходы, земли и воды великокняжеские. Не остерегал ли вас великий князь Иоанн, не передал ли с посадником вашим: «Скажи новгородцам, моей отчине, чтоб они, признав вину свою, исправились; в земли и воды мои не вступалися, имя мое держали честно и грозно по старине, исполняя обет крестный, если хотят от меня покровительства и милости; скажи: всякому терпению бывает конец и мое не продлится». Вняли вы гласу сему? Нет. И чаша терпения нашего скудельна!..
УПАДЫШ (выскакивая перед Вадимовым местом). В шеломе он! На месте нашем святом! Сними шелом, посол!
ХОЛМСКИЙ. Кто мне, послу, указ?
УПАДЫШ. Посадники! Люд вольный! Дмитрий! Марфа! Святой устав наш не указ ему!
ДМИТРИЙ. Смирись пред обычаем великого народа, московитянин!
УПАДЫШ. Смирись! Не то тебя, москвич, мы…
ДМИТРИЙ. Унять!
Упадыша умиряют.
МАРФА. Смирись же, князь. В том нет тебе бесчестья.
ХОЛМСКИЙ. Смирюсь, чтоб довести посольство до конца. (Сняв шлем, продолжает.) Граждане новгородские! Не угрозу я вам принес, но пеню. Быв всегда старшими сынами Руси, вы вдруг отдалилсь от братьев своих. И в какие времена! О стыд имени русского! Бог в неисповедимом совете своем наслал на нас татар, земля русская обагряется кровью русской, города и села пылают, гремят цепи на девах и старцах. Что ж новгородцы? Спешат ли на помощь братьям своим? Пользуясь своим удалением, они богатеют, презрев долг свой. Русские считают язвы свои, новугородцы считают золотые монеты. Русские в узах, новугородцы славят вольность свою! Но земля русская воскресает. Небо примирилось с нами, и мечи татарские иступились. Берега Камы были свидетелями побед наших. Еще удар последний не свершился, но Иоанн не опустит руки своей, пока не настанет время славы и торжества христианского. Сей близок час! Но радость его не будет совершенна, доколе древний Новгород не возвратится под сень отечества, под руку Иоанна. Вы оскорбляли предков его, он готов все забыть. Разум и смирение – вот чего он взыскует от вас!.. Покуда все. Хочу услышать вече.
Холмский сходят с Вадимова места.
ЗАХАРИЙ ОВИН. Пусть Марфа говорит!
УПАДЫШ (подсунувшись). Как? Марфа?
НАЗАРИЙ. Да, Марфа. Пусть говорит.
УПАДЫШ. Внял. Пусть Марфа! Марфа! Марфа!
ДМИТРИЙ. Мать, вече ждет.
Младший сын Марфы, совсем еще юный ФЕДОР, подает матери руку и возводит ее на помост.
МАРФА. Мужи вольные, граждане Великого Новограда! И ты, посол! Жене не должно говорить на вече. Но предки мои были как братья Вадиму, чья кровь навек освятила для нас сие место, отец и муж мой, степенный посадник, погибли, сражаясь за вольность нашу. Вот мое право быть пред вами. Вас называют отступниками. За то ли, что вы подъяли из гроба славу предков своих? Князь московский укоряет Новгород благоденствием. Так: цветут вотчины новгородские, житницы полнятся, великая Ганза гордится союзом с нами, а земля русская обагряется кровью. Но не мы, о россияне, несчастные, но всегда любезные нам братья, не мы, но вы нас оставили, когда пали на колени пред ханом и требовали цепей для поносной жизни, когда свирепый Батый, видя свободу единого Новограда, устремился растерзать его смелых граждан. Напрасно с высоты башен взор наш искал вдали легионы русских в надежде, что они захотят в последней ограде русской вольности сразиться с неверными! Одни робкие толпы беглецов притекали к стенам, они требовали не мечей, а хлеба и крова, и получали. Видя отважность Новгорода, Батый предпочел безопасность свою злобному удовольствию мести. И удалился! И вновь напрасно граждане новгородские молили князей воспользоваться тем и общими силами, с именем Бога русского, ударить по врагу. Но нет, князья платили дань и бегали в стан татарский порочить друг друга! Но если слово «победа» еще сохранилось в языке русском, то не гром ли новгородского оружия не дал его позабыть? А ныне Иоанн желает повелевать великим градом! Не диво, он видел богатство и славу его. Но мы богаты, оттого что мы свободны. С утратой вольности иссякнет и самый источник нашего благоденствия, лишь одна она оживляет трудолюбие, изощряет серпы и златит нивы. Нищета и убогость удел недостойных граждан, не умевших хранить вольность – главное наследие предков наших! Скажите «да» послу Иоанна, и еще при жизни вашей увидите вы, как померкнет слава града великого, опустеют концы его, захиреют промыслы и ремесла, и само великолепие его станет баснею народов. Жаждете ли доли такой?
Гулом негодования ответило вече.
МАРФА. Теперь ты знаешь, князь, какой ответ принести своему господину.
ХОЛМСКИЙ (вновь поднявшись на Вадимово место). Великий князь московский повелел передать вам: буде не внемлете вы гласу благоразумия, будете вразумлены мечом. Все войско Иоанново, готовое сокрушить татар, явится прежде глазам вашим. Вот выбор ваш: смиренье или война.
МАРФА. Так говорят с рабами, князь. Нет выбора у нас. Мы всем готовы оплатить свободу нашу – и жизнею своей, и жизнью тех, чья жизнь для нас превыше жизни нашей. (Дмитрию.) В сей ладанке, мой сын, земля твоей земли, согретая святой Вадима кровью. Владели ею твой отец и дед, и прадед. И все сложили головы в боях за нашу вольность. Приемлешь ли ее, мой Дмитрий, ныне, когда хотят нас в рабство обратить?
ДМИТРИЙ. Благослови.
МАРФА (надевает на него ладанку). Благословенен будь!
ХОЛМСКИЙ. Как бы тебе и новгородским женам не пришлось в скором времени люто покаяться в таком благословении сынам своим!
ДМИТРИЙ. Ты угрожаешь нам!
ХОЛМСКИЙ. Да. Таково мое посольство. Я завершил его.
УПАДЫШ. Смерть дерзкому! Умри, московский пес! С моста его! Мужи, ужели стерпим?!
Толпа угрожающе придвигается к Вадимову месту. Молодые посадники обнажают мечи. Дмитрий встает между Холмским и разъяренной толпой.
ДМИТРИЙ. Сперва меня. С моста. Мечом. Каменьем.
ФЕДОР. Кого ты защищаешь, брат? Он дерзнул угрожать Великому Новгороду!
ДМИТРИЙ. Я защищаю честь свою и твою. И честь Великого Новгорода. Посол – гость. Бывает ли больше бесчестья, чем для хозяина, в доме которого обидели гостя?
ФЕДОР. Но, брат!..
ДМИТРИЙ. Сейчас не брат я тебе. Сейчас я степенный посадник, свободно выбранный гражданами великого свободного города. И властью своей велю: убрать оружие! С дороги – прочь!
Толпа расступается.
ДМИТРИЙ. Свободен путь твой, князь. Езжай с добром. Но приведись на поле бранном нам встретиться – посмотрим, с кем Бог…
Холмский спускается с Вадимова места. Истаивают огни факелов, исчезает гул веча, и вновь Холмский и Дмитрий одни в ночном монастырском притворе.
ХОЛМСКИЙ. Мы встретились…
ДМИТРИЙ. Бог был с тобой.
ХОЛМСКИЙ. Оставим Бога, Дмитрий. Бог с тем, с кем сила. Сила ныне с нами. Вы слишком долго жили в мире и благоденствии. Мы бедствовали и воевали. Трое новогородцев были против одного моего ратника на Шелони. И что ж? Мечи ваши изъела ржа, рука отвыкла. Нет вольности, когда нет сил оборонять ее. Новгород обречен.
ДМИТРИЙ. Так мыслишь, что народ мирный и трудолюбивый беззащитен пред варваром, яки овца пред голодным волком?
ХОЛМСКИЙ. Выходит, так. Ржа изъела не токмо мечи ваши, но и единство ваше. Попомни вече. Кроме мужей достойных, преданных господину своего, вольному Новгороду, кто яро требовал к ответу мне мать твою Марфу, зная силу слова ее? Кто разъярял чернь убить меня, московского посла, зная, что деяние сие возбудит гнев грозный и праведный Иоанна и даст ему повод к войне? Вернись в тот час, Димитрий!
И вновь – вечевая площадь, дымные факелы и грозный ропот толпа. И вновь:
ЗАХАРИЙ ОВИН. Пусть Марфа говорит!
УПАДЫШ. Как! Марфа?
НАЗАРИЙ. Да, Марфа!
УПАДЫШ. Внял. Пусть Марфа! Марфа! Марфа!..
Молчание.
ДМИТРИЙ. Захарий Овин, дьяк вечевой. Назар, подвойский. Партия не наша. За ними есть еще. То знали мы всегда.
ХОЛМСКИЙ. Так знай еще: они уже стоят посольством в Яжелбицах. И молят мира. На любых условьях.
ДМИТРИЙ. Новугород не сдан!
ХОЛМСКИЙ. Падет. И в нем измена. Некто Упадыш с шильниками пушки заклепит железом. Есть замыслы еще.
ДМИТРИЙ. Зачем мне это знать!
ХОЛМСКИЙ. Скажу. Наутро суд. Иоанн строг. Но милостив к друзьям. Тебя всегда хотел он видеть в верных своих. Честь твоя и рода твоего порука верности. За тем пожаловал он тебя боярином московским.
ДМИТРИЙ. Я не просил того!
ХОЛМСКИЙ. То знак был. Ты не внял. Ныне открыт нам промысел Господний. Прими его. Склонись пред Иоанном. Вернись в Новгород, склони вече к благоразумию. К чему нам еще кровь, ее и так реки. Тебе поверят.
ДМИТРИЙ. И что скажу я, в Новгород возвратясь? Как глядеть мне в глаза матерей и жен, чьи сыновья и мужи вышли со мной на бой за свободу и уж не вернутся в родные околья? Как, князь?
ХОЛМСКИЙ. Ты доблестен, Димитрий. Но не мудр. (Помолчав.) Свободен ты. Нет у ворот охраны. И кони ждут ночной горячей скачки. А свежих на любой подставе получишь тотчас именем моим. Теки в любой предел!
ДМИТРИЙ. В какой!
ХОЛМСКИЙ. Того знать не желаю.
ДМИТРИЙ. Измена, князь. Что скажет Иоанн, когда проведает?
ХОЛМСКИЙ. Ему слуга я верный. Но не холоп. Превыше службы – честь. А выше только Бог!.. Спеши. Уж утро близится. Спеши!
ДМИТРИЙ. Уж утро близится… туманные долины… О сказочная русская земля!.. Спаси Бог, князь. Я не боюсь суда.
ХОЛМСКИЙ. Судилища!
ДМИТРИЙ. Тем паче!..
Картина третья
Наутро великий князь московский Иоанн прибыл в Руссу из Яжелбиц и, едва сойдя с коня, презрев торжественность уготованной ему встречи, призвал плененных к ответу. Первым предстал перед ним Дмитрий Борецкий.
ИОАНН. Аника-воин! Хорош!.. Добро ж тебе. (Брадатому.) Реки!
БРАДАТЫЙ (развернув свиток, читает). «Честной король польский и князь великий литовский Казимир заключил сей дружественный союз с нареченным владыкою, с посадниками, тысячскими новогордскими, с боярами, людьми житыми, купцами и со всем Великим Новым городом… Ведать тебе, честному королю, Великий Новгород по сей крестной грамоте и держать на Городище своего наместника греческой веры, вместе с дворецким и тиуном, чиновным мужем. Наместнику судить с посадником во дворе архиепископском бояр, житых людей, младших граждан согласно с правдою, но в суд тысячского, владыки и монастырей ему не вступаться… Если государь Московский пойдет войной на Великий Новгород, то тебе, честному королю, или в твое отсутствие Ради Литовской дать нам скорую помощь…»
ИОАНН. Вот я. А где ж ваш Казимир?.. Молчишь. (Брадатому.) Реки.
БРАДАТЫЙ. «Ржев, Великие Луки и Холмовский погост остаются землями новогородскими, но платят дать тебе, честному королю. Новогородец судится в Литве по вашим законам, литвин в Новогороде по нашим законам без всякого притеснения…»
ИОАНН. Подлог?
ДМИТРИЙ. Нет, не подлог.
ИОАНН. Не ведал?
ДМИТРИЙ. Ведал. Там и печать моя, и имя средь других.
ИОАНН. Не соблазнился отпереться. Верно. Печати нет, но имя есть твое. Не средь других – средь первых. Хочешь знать, откуда грамота у нас?
ДМИТРИЙ. Скажи – узнаю.
ИОАНН (Холмскому). Скажи.
ХОЛМСКИЙ. Сей список найден средь иных берест и пергаминов в схваченном обозе.
ИОАНН. И явлен мне – как доказательство измены вашей подлой!
ДМИТРИЙ. Измена – в чем?
ИОАНН. Так! В чем! (Брадатому.) Реки!
БРАДАТЫЙ. «В Луках будет твой и наш тиун, торопецкому не судить в новогородских владениях. В Торжке и Волоке имей тиуна, с нашей стороны будет там посадник…»
ДМИТРИЙ. И что?
ИОАНН. Все мало? (Брадатому.) Еще реки, чтоб вдосталь!
БРАДАТЫЙ. «В утверждение сего договора целуй крест к Великому Новуграду за все твое княжество и за всю Раду Литовскую вправду, без извета; а послы наши целовали крест новогородскую душою к честному королю за Великий Новгород».
ИОАНН. Крест целовать на верность Казимиру! И это не измена?
ДМИТРИЙ. Великий Новгород издревле волен сам выбирать князей.
ИОАНН. А земли наши раздавать полякам – тож волен?
ДМИТРИЙ. То земли не твои, то земли наши. И пяди их не видеть никому. (Брадатому.) Коль полон список твой, реки сполна. Реки изъян: «Тебе, честному королю…»
БРАДАТЫЙ. «Тебе, честному королю, не купить ни сел, ни рабов и не принимать их в дар, ни королеве, ни панам литовским…»
ИОАНН. А в латинянство мезкое отпад от русского святого христианства? Здесь тоже чисто пред Богом и людьми?
ДМИТРИЙ (Брадатому). Реки изъян о вере, он последний.
БРАДАТЫЙ. «Ты, честной король, не должен касаться нашей православной веры: где захотим, там и посвятим нашего владыку, захотим в Москве, захотим в Киеве; а римских церквей не ставить нигде в земле новогородской…»
ДМИТРИЙ. На том целован крест. В том наше право.
ИОАНН. Свое час сей вам право укажу! (Холмскому.) Иссечь кнутом позорным! И на плаху!
ДМИРИЙ. Не смеешь сечь плененного в бою!
ХОЛМСКИЙ. Не смеешь, государь.
ИОАНН. Не пленник он – холоп неверный мой! (Дмитрию.) Не я ль тебе пожаловал боярство московское? И принял он!
ДМИТРИЙ. Премудр ты, Иоанн! А я гадал – почто?.. Ликуй, палач! И да простит нас Бог!..
Стража увлекает Дмитрия и передает в руки Палача и его сына.
ИОАНН. Троих тех – тож. На плаху! Вот вам право! Других – в железа, отослать в Москву. А прочих… Отпустить. Пусть в Новгород несут благую весть о нашем милосердье!
ХОЛМСКИЙ. Притек гонец. Доносят из полков: горят монастыри и все посады вкруг города. Подожжены. Осадой негде встать. Готовить штурм?
ИОАНН. И что?
ХОЛМСКИЙ. Возьмем. Хоть и не споро.
ИОАНН. И что? Всех истребить? Ты сам же зрил, сколь глубоко пустила корни ересь! Степного скакуна не объезжают в день. Мы не спешим. Ни штурма, ни осады. Послов принять. Не тотчас, продержать в неведенье, что хуже быстрой кары. Потом принять. Мы продиктуем им условья мира.
БРАДАТЫЙ. Премудр ты, государь!
ХОЛМСКИЙ. Знак, государь, подай к началу казни.
ИОАНН. Да свершится суд наш и Божий!
Четырежды слышится страшное палаческое «Хэк!», четырежды сверкает топор в дымных лучах огромного багрового солнца, четырежды с глухим стуком скатываются на помост смиренные головы вольных новгородских мужей. Стучат молотки – заколачивают гробы.
На опустевшей площади появляются Палач и сын.
ПАЛАЧ. Не дивна ль жизнь? Не дивно ль Божье утро? Как любо с толком сделанное дело! Ответствуй, так?
СЫН (любуясь снятым с руки казненного перстнем). Так, отче. Лепота!
ПАЛАЧ. Теперь медку испить ли? А можно, что ж, исполнена работа.
СЫН. Вели.
ПАЛАЧ. Влеки!
Сын уходит, возвращается с братиной. Палач тем временем заметил Отрока, сошедшего откуда-то сверху, со стропил звонницы.
ПАЛАЧ. А, отрок! Как? Тот мастер, что в Торжке, ловчее был?
ОТРОК. Судить о том не мне.
ПАЛАЧ. И то, что не тебе. Тут мастер судит мастера, и только. Заказчик не оценит мастерства! (Принимает из рук сына братину, пьет. Возвращая братину.) Добро! Радей. Радей, сын мой, в ученье! Воздастся все, работа велика. Сколько сделано, а сколь еще грядет! (Бросает Отроку ладанку, снятую с Дмитрия.) Владей!
Палач и сын уходят. Отрок прячет ладанку на груди.
ОТРОК. «Тем днем плененных посадников приведоша к князю великому, он же разъярися за измену их и повеле казнити их: кнутьем бити и главы отсечи… Се был числа 21-го, месяца июля, в год
1471-й… Боярыня Марфа за ся и за сына Феодора учинила данную грамоту святому Соловецкому монастырю, дала земли и варницы на Бела-море и повеле плакати о рабе Божьем Димитрии. И сама плаче…» И плаче Марфа о сыне, и рвет власа и истязает лик свой…
МАРФА. О окаянная я! Будь проклята жена, рукою своею подвигнувшая сына, кровинушку свою, к смерти позорной! О Боже! Накажи меня своим проклятьем вечным, коль снова долг свой бабий преступлю и шаг ступлю я за пороги дома, где велено мне быть указом высшим, тепло его и душу сберегая от лютых зим!..
Картина четвертая
И едва успели отзвучать последние стоны плача, как зазвенели, затренькали гусельки, загудели гудки, засвистали сопелки, и горохом из прорванной рогожи высыпали скоморохи, замелькали колесом, завихрились под веселую плясовую в угождение высокому московскому гостю – думному дьяку Иоанна Стефану Брадатому, которого со всей возможной щедростью принимал в своем доме новгородский боярин Захарий Овин со своим первым другом и ласкателем подвойским Назарием.
Гость уже был распоясан и благодушествовал. Но временами тень набегала на его чело, выдавая тайную досаду, и тогда по знаку хозяина поддавали жару музыканты и скоморохи.
ЗАХАРИЙ (поднося гостю драгоценный софийский кратир с фалернским вином). Высокий гость, дозволь мне молвить слово.
БРАДАТЫЙ. Молви, молви.
ЗАХАРИЙ. Сколь бесконечны дни, влекущие ненастья! Сколь скоротечны годы благоденствий! Четвертый год минует с той поры, как Иоанн, великий князь московский, мир даровал нам и свой поруку – а как вчера!..
БРАДАТЫЙ. Не дорогонько обошелся мир вам? Восемьдесят пудов серебра – не медна пула. За таки деньги можно всю великую Ганзу скупить. Ужель не возроптали?
ЗАХАРИЙ. Помилуй Бог!
БРАДАТЫЙ. Никто-никто?
НАЗАРИЙ. Как можно!
БРАДАТЫЙ. А это хорошо. Ну, молви, молви.
ЗАХАРИЙ. За все года дарованного миры мы в Новограде не устали славить явленную нам милость Иоанна, и всякий день с молитвой на устах его благославлять! И всякий час…
БРАДАТЫЙ. И на черну дань не возроптали? Народишко, он же, самим ведомо, каков. За полушку вопит. А тут все ж таки три гривны с обжи. Неужто не шумят: разор, разор!
ЗАХАРИЙ. Ни един!
НАЗАРИЙ. Как рыбы в Волхове!
БРАДАТЫЙ. А бояре, житые люди? Земельки-то много отошло к милостивому государю нашему. Чти: Пинега, Мезень, Немьюга, Выя…
НАЗАРИЙ. Поганая Сура, Пильи горы. В низах еще…
БРАДАТЫЙ. О! И в низах! Уже ль благословляли и за токо оскудение?
ЗАХАРИЙ. Все как один!
НАЗАРИЙ. Без малого изъяна!
БРАДАТЫЙ. И это хорошо. Реки, реки!
ЗАХАРИЙ. Сколь радостно душе смиренной ведать, что каждый день и час о ней печется, не зная устали, себя не пощажая, во имя блага русских всех земель и нас средь них, земли новогородской, достойный и премудрый Иоанн, звездой вошедший средь себе подобных…
БРАДАТЫЙ. А вот касаемо веча… Ну, утеснение учинено, вечевые грамоты отменили… то ж вам, новугородцам, как дитю цацка. Се как?
ЗАХАРИЙ. Что знать благоволишь?
БРАДАТЫЙ. Волнений не зрится? Тож как рыбы в Волхове?
НАЗАРИЙ. Тишей!
БРАДАТЫЙ. А что Иоанн суд свой утвердил превыше вашего?
ЗАХАРИЙ. То благо, милость! Ведомы всем премудрость Иоанна!
НАЗАРИЙ. И милосердье кроткое его!
БРАДАТЫЙ. И тут не возроптали? Никаких там укоризн, сговоров – Казимира бы не худо изведать, снестись с ним? Не супротив Москвы – так, на худой конец?
ЗАХАРИЙ. Господь нас сохрани!
БРАДАТЫЙ. Ни-ни?
ЗАХАРИЙ. Ни-ни!
НАЗАРИЙ. Ни-ни!
БРАДАТЫЙ (подумав). И это хорошо. Реки, боярин, внемлю. В одном челом бью – окоротись. Сколь же вы, новгородцы, поговорить охочи! Бог жизни, что ль, вам отпустил без меры?
ЗАХАРИЙ (поспешно). Я сей кратир фалернского вина, бесценного, как сам кратир бесценный, вздымаю в честь благого Иоанна! Пусть будет здрав и славен он в веках, наш покровитель и благодеятель, великий государь всея Руси!
БРАДАТЫЙ. Всея Руси. Вот это ладно, ладно.
ЗАХАРИЙ. Виват!
БРАДАТЫЙ. Виват?
НАЗАРИЙ. Так фряжски да германски князья друг друга и особ высоких славят.
БРАДАТЫЙ. Тогда виват.
Пьют. Музыканты ударяют подчарную. Гость являет знак неудовольствия. Певцы и музыканты смолкают.
БРАДАТЫЙ. А отчего не вижу я за сим столом достойную Марфу? Коль в Новограде у вас така дружба и тако единение, грешно отдалять от себя недругов ваших бывших. Не по христианскому сие обычаю.
ЗАХАРИЙ. Жене не место средь мужей в пиру.
БРАДАТЫЙ. Кака жена! Ину и на вече послушать любо. А коли так, отчего ж не место ей в дружеском пиру? Посидеть, взаимно усладиться беседой. В чем тут зазор?
ЗАХАРИЙ. Велишь призвать?
БРАДАТЫЙ. Так и призвать! Вы, ведомо мне, люди в Новограде сильные, из первейших, властью великой наделены…
ЗАХАРИЙ. Не наша власть – то Иоанна власть.
НАЗАРИЙ. Не наша сила – Иоанна сила.
БРАДАТЫЙ. Так, так. Однако ж Марфа не из холопьев ваших. Вот кабы она сама дала милостивое согласие свое разделить душевную нашу трапезу…
ЗАХАРИЙ. Исполним. (Выходит отдать распоряжение и возвращается.)
НАЗАРИЙ. Что новое в Москве?
БРАДАТЫЙ. Все суета. В приказах. Ино в Думе. Как сядут сиднем: глаголят, глаголят, глаголят! Да всяк умнейшим показать себя тщится. А дел-то? Не узришь! Ну их. Только у вас тут да и иных оказиях и отдыхаешь… Так Марфа, говорите, утишела? На вече ни ногой, все в хозяйствах своих, в докуках?
ЗАХАРИЙ. Того не говорили мы, но так.
НАЗАРИЙ. Сын Феодор ей ревностный помощник.
БРАДАТЫЙ. Добро, добро.
НАЗАРИЙ. А верно ль говорят, что, третью дочь родивши, благословенная супруга Иоанна пешком явилась в Троицку обитель молить о сыне? И будто там предстал ей Сергий святый с младенцем благовидным на руках. И будто вверг его в ее он лоно. И в сем знаменье добрый знак того, что Бог дарует Иоанну сына, наследника московского престола?
БРАДАТЫЙ. Всяк говорят.
НАЗАРИЙ. Вот было б благо! То был бы, по обряду, вновь Василий. Василий Иоаннович. Второй.
ЗАХАРИЙ. Нет, третий. Великий князь московский Василий Темный был второй. А ныне будет третий.
НАЗАРИЙ. Верно, третий. А коль Господь сподобит в свой черед послать ему наследника, вновь будет Иоанн.
ЗАХАРИЙ. Четвертый.
НАЗАРИЙ. Из рода в род накапливая мудрость и милосердье достославных предков, великий будет, верно, государь!
ЗАХАРИЙ. Так. Иоанн Четвертый!
Благоговейно помолчали.
БРАДАТЫЙ. Как же вам, новугородцам, любо лясы точить о московский делах! Кто, да что, да с кем. Иных докук мало?
СЛУГА. Боярыня Марфа.
БРАДАТЫЙ. Просить! Просить!
Входит Марфа в сопровождении Федора.
БРАДАТЫЙ. Спаси Бог, Марфа, что на зов смиренный откликнулась!
МАРФА. Спаси Бог и тебя.
БРАДАТЫЙ. А это, вижу, Федор, сын твой меньший? На Дмитрия похож. Случалось мне с ним видеться. И говорить. Хоть кратко. (Захарию.) К столу, хозяин, отчего не просишь и величальной не встречаешь гостью?
Под звуки величальной Марфу и Федора проводят к столу. Но потому что в этом доме, издавна неприятельском для Марфы, ее всегда поносили, а не возвеличивали, так и теперь по оплошке скоморохов (а скорее по знаку Захария, чутко прозревшего тайный умысел высокого московского гостя) величальная вдруг сменяется издевательским куплетом:
А и шел дристун
Вдоль по улице,
Лели-Лель!
А кому поем,
А тому добро,
Лели-Лель!..
ФЕДОР (вскакивает и хватается за оружие). Молчать, шуты!
Скоморохи испуганно разбегаются.
МАРФА. Сядь, сын.
ФЕДОР. Мы здесь затем, чтобы поношенья слушать?
БРАДАТЫЙ. Поношенья? Каки таки поношенья? Я, истинно сказать, слова не слушал. Никогда их не слушаю. В нынешних погудках таки слова, что лучше не слушать. (Захарию.) Вели-ка вторить. И коли поношенье верно было, я дерзость не спущу. Вели-вели!
По знаку Захария перепуганные скоморохи повторяют куплет:
А и шел дристун
Вдоль по улице,
Лели-Лель!..
БРАДАТЫЙ (подумав). И верно, есть. Не так чтоб очень. Но что есть, то есть. Посечь их всех кнутьем. Эк дерзость!
МАРФА. Оставь, боярин, их. Поведай лучше дело, за коим ты призвал меня сюда.
БРАДАТЫЙ. Какое дело, Марфа? Что за счеты! Хотел узнать, не терпишь ли нужды какой иль утеснений от новой власти? Мир в доме ли твоем? Здоров ли внук?
МАРФА. Здоров.
БРАДАТЫЙ. И слава Богу. Но отчего ж горячий вьюнош наш чурается новугородских дел? (Федору.) Уже в твои года твой брат Димитрий участник был во всем, и сединой украшенные мужи склонялись перед разумом его.
МАРФА. Сын мне в делах опора и подмога.
БРАДАТЫЙ. Похвально тож. А вот скажи-ка, Марфа… О том давно мне чаялось спросить, да все не приводилось. Правда ль то, что в летошни года, перед Шелонью, когда вы тут сносились с Казимиром… не в пеню то, а чтоб сказать когда… был средь ближайших короля честного какой-то рыцарь, статью благородный, которого желала ты в мужья, чтоб вместе с ним в Новугороде править?
ФЕДОР. Извет!
БРОДАТЫЙ. Горяч, горяч! Совсем как Дмитрий. Так правда?
МАРФА. Коли любо – правда.
БРАДАТЫЙ. А коли все одно?
МАРФА. А коли так, к чему тебе, боярин, вести, как баба, пересуды бабьи?
БРАДАТЫЙ. Однако!
ЗАХАРИЙ (поспешно). Коль он и был, тот рыцарь благородный, так при одном известье о походе, предпринятом войсками Иоанна, так надристал в портки свои от страха, что целый год потом сушил на солнце!
НАЗАРИЙ. И потому не смог притечь на помощь!
ЗАХАРИЙ. Виденье дивно: рыцарь без порток!
Хохочут. Федор порывается вскочить, Марфа его удерживает. Потом подходит к Захарию и Назарию и поочередно целует их в лоб.
МАРФА. Теперь, боярин, когда ты вызнал что хотел, дозволь нам удалиться.
БРАДАТЫЙ. Изволь. Но раньше поясни, что значит поступок странный твой.
МАРФА. В тот давний год, еще перед Шелонью, был на моем пиру Зосима-старец. Из Соловцов. Не ел, не пил, все плакал. А что узрил он на пиру моем, у них спроси, весь Новоград то знает. То ж, что час сей привидилось и мне. Мир дому вашему.
ФЕДОР. Мир дому.
Марфа и Федор уходят.
БРАДАТЫЙ. Так что же он узрел?
ЗАХАРИЙ. То сказки бабьи.
БРАДАТЫЙ. А все ж?
НАЗАРИЙ. Гостей безглавых. Всех четверых, кого после Шелони велел на плаху кинуть Иоанн.
БРАДАТЫЙ. Остра. Огонь. Еще крепка, смела. Вот, видится, когда б она решилась вновь противустоять государю, еще б смогла волненье возбудить в народе новгородском. Ох, могла бы!
ЗАХАРИЙ. Не возбудит.
БРАДАТЫЙ. Неужто? А подумать?
НАЗАРИЙ. Ей Федор свет весь застил.
БРАДАТЫЙ. Значит, Федор? Так, так…
ЗАХАРИЙ (переглянувшись с Назарием). Ты хмур, наш гость. Дозволь тебя рассеять диковиной заморскою.
БРАДАТЫЙ. Рассей.
ЗАХАРИЙ. Тут, разумеешь ли, такое дело. Один купец, из аравийских, быв тут, имел в делах своих горазд убыток…
БРАДАТЫЙ. Облапошили, что ль, заморского гостя?
ЗАХАРИЙ. И в залог убытку оставил он товар свой. И средь него – турчанку, весьма искусную в неведомом досель у нас искусстве. Так вот, велишь ли…
НАЗАРИЙ. Не сочтя за дерзость…
БРАДАТЫЙ. Что ныне за обычай! Растолковывают, растолковывают! Чаешь – такое явят! А явят – тьфу! Взялся рессеять – рассеивай. А сочту иль не сочту за дерзость, то сам решу.
По знаку Захария появляется юная восточная ТАНЦОВЩИЦА. И все время, пока она под аккомпанемент сопелей и бубнов исполняет причудливый свой танец, Захарий и Назарий с тревогой следят, какое впечатление производит сие экзотическое действо на московского гостя. Музыка смолкает. Танцовщица склоняется перед гостем в грациозном поклоне.
БРАДАТЫЙ (обходя танцовщицу и со вниманием рассматривая ее призрачные одежды). Турчанка, значит?
ЗАХАРИЙ. Турчанка.
БРАДАТЫЙ. А купчик – из аравийских?
ЗАХАРИЙ. Из них.
НАЗАРИЙ. У нас тут много их – из самых дальних стран.
БРАДАТЫЙ. Что ж, весьма полезны… и для глаз приятны… широкие международные контакты. (Берет из рук Захария услужливо раскрытую перед ним калиту с мелкой монетой и вручает турчанке.)
Танцовщица, просияв, убегает.
БРАДАТЫЙ. Добро. Пора и мне. Заутро в путь, дорога далека. Хозяину за хлеб-соль поклон.
ЗАХАРИЙ. Дозволь сопроводить.
БРАДАТЫЙ. Сам довлекусь. Вам же, разумею, потолковать надобно. Обдумать все реченное пристрастно, со тщанием великим. А то как бы и впрямь провиденье Марфино не сбылось! Засим – адью.
ЗАХАРИЙ. Адью?
БРАДАТЫЙ. Не ведаешь? Вот как? В такой-то просвещенной стороне! А даже мы в своей московской глухомани знаем, что так-то во фригийских странах прощаются хозяева и гости.
ЗАХАРИЙ. Адью.
НАЗАРИЙ. Адью.
Под величальную Брадатого облачают в богатый опашешь. Гость удаляется. Захарий жестом изгоняет скоромохов и слуг.
ЗАХАРИЙ. Московский лис! А эта ведьма?
НАЗАРИЙ. Сука!
ЗАХАРИЙ. Все разнюхал! Обо всем донесли! А прикидывается! Обучились под татарами хитроумию!
НАЗАРИЙ. Обучишься.
ЗАХАРИЙ. Нет бы прямо: в граде брожение, народишко от трех гривен с обжи волком воет, за рогатины того и гляди хвататься почнет, а вы молчок? В боярах смута, с Казимиром сношенья учиняются, а вы – тишей рыб в Волхове? Отчего в младом корне не пресечено?!
НАЗАРИЙ. Так мыслишь, оттого пеня нам, что не пресекли?
ЗАХАРИЙ. Казимир злейший враг Москве! Неужто поощрять тайные сговоры?
НАЗАРИЙ. Враг-то враг, да он по уши в своих ливонских делах. И коли в Шелони подмоги не дал, ныне и подавно не рыпнется. И Москве то ведомо не хуже, чем нам.
ЗАХАРИЙ. Так, так. И что ж?
НАЗАРИЙ. Почто он про Марфу выведывал? Коль так наслышан, то и знает, что она ото всех дел отринулась, и Федору не велит.
ЗАХАРИЙ. Лис! Лис! О Боже, вразуми! Что хочет он?
НАЗАРИЙ. Не он – сам Иоанн.
ЗАХАРИЙ. В том вся и страсть!..
Вновь появляется Брадатый.
БРАДАТЫЙ. С твоим фалернским, хозяин, совсем запамятовал. В Москве ныне деяния великие. Заморский зодчий Аристотель возводит святой храм Успения, опять же Кремль камнем одеть приспело. Казне убытки. Не подвигнет ли то верных наших новугородцев черну дань поставить не три гривны с обжи, а пять?
ЗАХАРИЙ. Пять?!
БРАДАТЫЙ. Ты верно внял. Засим уже – адью!
ЗАХАРИЙ. Адью.
НАЗАРИЙ. Адью.
Брадатый уходит.
ЗАХАРИЙ. Пять гривен с обжи! Се – бунт!
НАЗАРИЙ. А коли бунт и нужен?
Тяжелое молчание. Дважды хлопнув в ладони, Захарий вызывает слугу.
ЗАХАРИЙ. Упадыша ко мне.
Является Упадыш.
1 2 3


А-П

П-Я