Эрл Стенли ГарднерДжеймс Хэдли ЧейзЛиндсей ДжоаннаДжудит МакнотБертрис СмоллДик Фрэнсис
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Каролина – 2

OCR Библиотека Старого Чародея. Вычитка – Дарья
«Грипе М. ...И белые тени в лесу: Повесть»: ОГИ; М.; 2005
ISBN 5-94282-259-Х
Оригинал: Maria Gripe, “…och de vita skuggorna i skogen”, 1984
Перевод: Оксана Коваленко, А. Зайцева
Аннотация
«… И белые тени в лесу» – вторая часть тетралогии, в которой Берта и Каролина покидают дом и отправляются на поиски работы. На этот шаг они решаются, поскольку узнают, что у них общий отец. Однако так это или нет – до конца не понятно. Желая лучше разобраться друг в друге, девочки уезжают из дома, в котором одна из них оказалась горничной, и поселяются в Замке Роз, где как раз требуются компаньоны для двух подростков.
Если верить молве, то с прошлым замка связаны трагические, загадочные события. И действительно, приехав сюда, Каролина и Берта встречают много необъяснимого….
Мария ГРИПЕ
...И БЕЛЫЕ ТЕНИ В ЛЕСУ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
– Ты мне не доверяешь? Как же так?
Каролина говорила напряженным шепотом. Мы уже перемыли всю посуду и стояли рядышком в буфетной. Я помогала Каролине проверять хрусталь, чтобы на бокалах, которые мы ставили обратно в шкаф, не было ни одного отпечатка.
Она взяла очередной бокал и подняла на свет.
– Нужно верить старшей сестре. Неужели ты не понимаешь?
Все это время я пыталась заглянуть ей в глаза. Каролина улыбалась, но упорно избегала моего взгляда. Мы словно играли в кошки-мышки: стоило мне отвернуться, как Каролина быстро взглядывала на меня, а когда я поворачивалась – пряталась.
Она поставила бокал в шкаф и взяла следующий.
– Я всегда справляюсь с ролью, ты ведь знаешь. Я – прирожденная актриса.
– Но я-то нет!
Это прозвучало сердито, но Каролина, казалось, ничего не заметила.
– Всему можно научиться, если нужно. Уж поверь, я-то знаю, что говорю! И знаю, что делаю!
Ее глаза проказливо блеснули, и она рассмеялась, по-прежнему стараясь не глядеть мне в глаза,
– Мы ведь подруги… – добавила Каролина. Эту фразу она повторяла по нескольку раз на дню, почти как заклинание. Я находила это странным, потому что, по правде говоря, мы словно ускользали друг от друга. Неужели она этого не замечала? Неужели она не видела, что иногда я в ней сомневаюсь? Конечно, видела. И, должно быть, поэтому говорила, что я должна доверять ей. Но если бы Каролина хоть раз сделала шаг мне навстречу!
– Только не смотри такой букой, дружище! Ведь жизнь у нас такая замечательная!
– Замечательная? Это вранье ты называешь замечательным?
– Тихо! Кто-то идет!
За дверью послышались шаги, я схватила бокал и принялась тереть его. В комнату заглянул папа, рассеянно огляделся по сторонам.
– Вы не видели, куда я положил газету?
– Да, господин!.. Одну минуту.
Каролина сделала книксен и, отложив тряпку, двинулась в другую комнату. Папа исчез вслед за ней. Я осталась на месте. Было слышно, как Каролина ищет газету и, найдя ее почти сразу, вручает папе. Я так ясно видела, как она жеманится, что почти взбесилась. Эти дурацкие книксены-реверансы перед мамой и папой, к месту и не к месту, – откуда только у нее взялась эта привычка? Вначале Каролина так себя не вела. Тогда я как раз обратила внимание, насколько экономно она расходует реверансы, и сразу почувствовала к ней уважение.
Но с той минуты, как я узнала, что мы сводные сестры, Каролина стала держаться иначе. Ведь теперь у нее появился зритель, готовый аплодировать исключительному актерскому мастерству, с которым она исполняла роль горничной в нашем доме. Ее просчет состоял лишь в том, что волей-неволей мне приходилось подыгрывать ей в этой пьесе. Я не могла быть просто публикой, и Каролине следовало это понять. Даже трудно выразить, как я жалела, что позволила вовлечь себя в эту игру.
Для Каролины все, конечно, складывалось прекрасно. Ведь она знала, что идет горничной в дом собственного отца и прислуживает собственным брату и сестрам, в то время как никто из нас – даже папа – и не догадывался, кто она такая. С самого появления в нашем доме она играла роль и осваивалась в ней все больше и больше.
Мне, напротив, с каждым днем становилось все невыносимей видеть, как та, которая была моей сестрой, хлопочет по дому, приседает в реверансах и изображает покорность. Казалось, ей доставляло удовольствие смотреть на мои мучения.
Никто из домашних ничего не знал. Каролина открылась только мне. Но все мы сразу, с первой же минуты, почувствовали в ней какую-то загадочность. Она была так не похожа на всех горничных, которые перебывали у нас в доме! Мы, дети, ее обожали. Мой брат, Роланд, тут же влюбился. Надя – младшая сестра – не чаяла в ней души, да и сама я очень скоро почувствовала, что, по какой-то непонятной причине, не могу больше без нее обходиться.
Мне все время будто нужно было добиваться ее признания. Любой ценой добывать доказательства того, что в ее глазах я чего-то стою. Если же таких доказательств не находилось, то я теряла уверенность в себе и целый день могла бродить как неприкаянная. Раньше я ничего подобного не испытывала.
А потом я узнала, что мы сестры, точнее – что у нас общий отец. Это стало известно случайно. Каролина ничего не собиралась мне рассказывать и впоследствии всячески это подчеркивала. «Ты сама произнесла это слово», – уверяла она. Что ж, так оно и было.
Каролина просто сказала, что ее отец жив. Что она знает, кто он и где живет. Но отказалась назвать его имя. Что на меня тогда нашло, я не знаю, но неожиданно для самой себя я прошептала:
– Это наш папа, да?
Помню, что Каролина отвернулась и ничего не ответила.
– Каролина, скажи, это наш папа? – повторила я. Слова, которые последовали за этим, стерлись у меня из памяти, бесспорным остается лишь то, что тогда я уверилась в своей правоте – в том, что у меня и у Каролины общий отец. Мой папа.
Множество противоречивых чувств проснулись во мне в ту минуту, но радость затмила все: быть сестрой Каролины казалось мне чем-то вроде знака отличия. Поначалу она, конечно, настаивала на том, что мы сестры только наполовину, но я не хотела ничего знать: она была моей сестрой, и точка!
Но ведь она также приходилась сестрой Роланду и Наде. И мы не могли забывать об этом. Разве они не имели права узнать правду?
А папа?.. Я считала, что больше нельзя держать его в неведении, нельзя, чтобы он относился к Каролине иначе, чем к нам, своим детям! Необходимо открыть ему, что наша новая горничная – его дочь. Нужно рассказать ему об этом немедленно!
Но Каролина ничего не желала рассказывать. Она никак не хотела понять, что остальным до этого тоже есть дело.
– Пойми, не могу же я испытывать ко всей семье те чувства, какие испытываешь ты, выросшая в этом доме, – сказала она. – Это твоя семья, но я ее своей не считаю.
Я пыталась спорить и напомнила, как много она значит для Роланда и для Нади.
– Вот видишь! Тем более мы должны молчать! – воскликнула Каролина.
Кто знает, будут ли они так же ее любить, когда узнают, что она их сестра. Каролина была неумолима, и все мои доводы оказались напрасны.
– Ты и обо мне немного подумай, – продолжала она. – Представь, у меня ведь прибавится целых две сестры и один брат, а у тебя – только сестра. Совсем другое дело.
Когда-нибудь в будущем она, наверное, сможет посвятить в тайну и остальных, но не теперь. Пока ей достаточно и одной сестры.
Тут Каролина коротко рассмеялась, но потом снова стала серьезной.
– Есть ведь еще кое-кто, о ком ты, кажется, совсем забыла. Что, по-твоему, скажет госпожа?
«Госпожа» – это моя мама, которая не была мамой Каролины и, разумеется, как и мы все, ничего не знала. Каролина права, ради мамы мы должны все тщательно взвесить.
Но с другой стороны, рано или поздно правда выйдет наружу. И тогда я бы не хотела оказаться на мамином месте и узнать, что меня обманывали столько времени. Я считала, что рассказать ей все должен папа. Мама очень любила Каролину и, наверное, смогла бы понять…
– Глупости! – безжалостно перебила Каролина. – Не будь ребенком. Если она узнает, что господин… да тут такое начнется! Неужели ты не понимаешь?
Она вздохнула. Я не нашлась, что ответить. Меня всегда больно задевало, когда Каролина называла родителей господином и госпожой. Она делала это с особой интонацией, чуть насмешливо, и в глазах у нее появлялся странный блеск. Мне это было неприятно.
– Ты можешь хотя бы папу не называть господином!
– Почему?
– Потому что он твой отец!
– Замечательно! – Каролина вытаращила на меня глаза. – Берта, милая, ты, кажется, слишком много болтаешь. Иногда не мешает поработать и головой!
– Не называй меня Бертой! Ты ведь знаешь, я этого терпеть не могу!
Она взглянула на меня с ухмылкой, я покраснела. От злобы и сознания собственного бессилия кулаки у меня невольно сжались. Каролина тряхнула головой и, смиренно вздохнув, сказала, будто по заученному:
– Да-да, знаю… Берту Бертой не называть. Госпожу госпожой не называть. А господина мне лучше звать папой. Чем бы все это кончилось, будь твоя воля?
В ее голосе слышались скорее грусть и усталость, чем вызов. Но уже в следующий миг она весело рассмеялась:
– Ну почему с тобой всегда так непросто?
Каролина обняла меня – и последнее слово осталось за ней. Я знала, что становлюсь обманщицей, но бороться больше не было сил. К тому же в глубине души я сознавала, что Каролина права. Она была умнее.
Тем не менее этот разговор поверг меня в большую растерянность. Наши споры всегда заканчивались одинаково. Мне еще ни разу не удавалось настоять на своем. Была ли я уверена в своей правоте или нет – не имело значения: Каролина всегда умела меня запутать и сделать так, чтобы я наговорила глупостей. Я прекрасно видела, как это происходит: мысли у меня были правильные, только слова никуда не годились. И во рту словно была какая-то каша. Больше того. Каролине неизменно удавалось перетянуть меня на свою сторону. Она ненавязчиво заставляла меня изменить мнение и убеждала в своей правоте. В том, что я все выдумала и снова делаю из мухи слона. Уж ей-то лучше знать! У Каролины все выходило просто и естественно. После разговора с ней на душе у меня становилось легче. И я охотно позволяла ей меня успокоить.
Однако чувство покоя никогда не было долгим. Как только я оставалась одна, как только переставала видеть и слышать Каролину, ко мне возвращалась растерянность.
Кто же она, моя новая сестра?
Я не надеялась, что мы окажемся сестрами не только по крови, но и по духу – с моей стороны это была бы ошибка. На свете не много найдется столь непохожих людей. Она все ощущала и воспринимала иначе. Я не понимала ее, но мирилась с этим: о том, чтобы изменить Каролину, нечего было и думать. Я убедилась в этом со временем. Равно как и в том, что Каролина вправе оставаться такой, какая есть, и вовсе не обязана становиться такой, какой я хочу ее видеть. Но прежде чем я поняла это, мне пришлось пережить много горьких минут.
Иногда мне казалось, что я ее ненавижу. Я не раз испытывала это чувство и стыдилась его, пока однажды – по прошествии долгого времени – не поняла, что дело тут не в Каролине, а во мне, что мне отвратительна собственная слабость и зависимость от сестры. Моя ненависть обходила Каролину стороной, даже не коснувшись. А ведь испытывать ненависть к себе самому – мучительно и позорно, и ни один человек себе в этом не признается.
Иногда я думала, что схожу с ума.
Я больше не могла смотреть в глаза своим родителям. Однако Каролина на всех смотрела прямо. Мама отметила, что она стала на диво предупредительной, и поощряла ее улыбкой. Каролина проявляла «усердие», а такое мама очень ценила. Я слышала, как однажды она сказала папе: «Нам повезло, Каролина такая умница». Она часто говорила так о прислуге – и поэтому я вздрогнула.
Что происходило в душе у папы, я не знала. Наблюдая за тем, как он смотрит на Каролину, я поначалу думала, что он все-таки догадался. Но позже поняла, что все это – мои фантазии. Папа был добрым человеком и ни за что не стал бы мириться с таким положением. Потому мне и было так больно его обманывать.
Было время, когда Каролина собиралась уйти из нашего дома. Ей хотелось снова стать свободной, и к тому моменту, когда я узнала, что мы сестры, Каролина уже объявила о своем уходе. Я не думала, что она изменит решение, да и самой мне казалось, что так будет спокойнее, хоть я и буду по ней скучать. Но в один прекрасный день я узнала, что мама уговорила ее остаться. Мне об этом рассказала Надя. Сама Каролина не обмолвилась о том ни словом.
Известие меня не обрадовало. Прежде чем принимать такое важное решение, ей следовало бы посоветоваться со мной, ведь ближе меня у нее никого нет. Но когда я сказала ей об этом, она только пожала плечами. Какая разница?
Каролина никогда не отрицала своей вины и лишь в редких случаях начинала оправдываться. Ведь так недолго и проговориться. А Каролина тщательно оберегала свои тайны. Она любила окружать себя мистикой, недомолвками и с удовольствием предоставляла людям говорить и думать о ней, что им захочется, прекрасно понимая, что от этого ее образ становится в тысячу раз привлекательнее. Никто толком не знал, откуда она пришла, и никто не должен был знать, куда она направляется.
Моя сестра…
Она умела смотреть на меня так, что странный блеск сочетался в ее взгляде с выражением невинности.
– Мы же подруги… Ты что, мне не веришь?
Быть может, я хотела избавиться от нее? Что ж, не было ничего проще… Каролина не стала бы меня удерживать. Конечно, она не произносила ничего подобного вслух, но иногда я чувствовала, что слово вот-вот сорвется с языка, и тогда мне становилось до смерти страшно потерять ее.
И вместе с. тем я была готова бежать от нее на край света.
Что за удивительную власть она надо мной имела?
Больше всего в жизни я хотела быть рядом с ней. Но не так, как сейчас, а иначе.
Я выросла в представлении о том, что семья – это ценность, почти святыня. Поэтому участвовать в игре, предательской по отношению к семье, было для меня вдвойне ужасно.
Неужели я и вправду стояла перед выбором: семья или Каролина?
Ведь Каролина тоже была членом нашей семьи.
Но, как ни поверни, от кого-то приходилось отказываться.
Если бы мы только могли отправиться куда-нибудь вместе, Каролина и я, куда-нибудь, где бы мы чувствовали себя свободно и могли жить как сестры, ни от кого не таясь. Здесь, дома, это было невозможно, здесь каждой из нас приходилось играть свою роль, ей – горничной, мне – старшей сестры.
Мне хотелось, набравшись смелости, поделиться с Каролиной своей мыслью, но она бы, наверное, только пожала плечами или тут же доказала мне, что все это – глупости.
Я даже написала короткую записку, которую собиралась вручить ей, но не решилась.
«Я обрела сестру, но родной души мне не хватает по-прежнему», – говорилось в записке. В том возрасте я была склонна к патетике. Записка так и провалялась у меня в кармане, пока от нее не осталась лишь горстка бумажных катышков.
1912 год…
Тогда мне было четырнадцать.
А Каролине – шестнадцать.
ГЛАВА ВТОРАЯ
В одном альбоме я как-то наткнулась на фотографию незнакомой женщины с ребенком. Никто из нас – разумеется, за исключением папы – не догадывался о том, что на ней изображены Каролина и ее мать. Снимок не вызывал у нас подозрений. У папы было много фотографий людей, которых мы не знали.
Папа тоже был на той фотографии: это он снимал их, и его черная тень виднелась на переднем плане.
На снимке Каролина, еще совсем ребенок, стояла возле каменной скамеечки, глядя на тень, которая пролегла между ней и матерью. Мать, в белом платье, стояла позади и немного в стороне, в просвете меж двух деревьев.
Эту фотографию Каролина извлекла на свет давно, в самом начале, проработав у нас всего около месяца. Ей нравилось разглядывать снимки, а в этом ее особенно привлекала тень. Истинная причина такого интереса раскрылась позже – тогда я еще ничего не знала. Я слушала ее стройные рассуждения о том, что самого главного человека на снимке, как правило, бывает не видно. Она говорила о фотографе, который незримо присутствует на фотографии, так как волей-неволей накладывает отпечаток на то, что снимает. Его взгляд явственно читается в подаче человеческого лица, движений, осанки и пр.
Однако на этом снимке фотограф присутствовал даже зримо – в виде большой нависающей тени.
Рассуждения Каролины запали мне в душу, и много позже, когда она уже уволилась и готовилась к отъезду, я снова достала фотографию, чтобы получше ее изучить.
Именно тогда я обнаружила, что ребенок удивительно похож на Каролину, а она призналась, что на снимке действительно изображены она и ее мать. Однако центром фотографии оставалась тень, и, когда я спросила, знает ли она, кому эта тень принадлежит, она ответила, что это ее отец. Больше она не сказала ни слова. Но тогда я впервые подумала, что мы с Каролиной – сестры.
И с этого времени вся моя жизнь повернула в новое русло.
Я знала, что мама Каролины умерла: Каролина сама рассказала мне об этом. Из ее слов я также заключила, что и отца ее нет в живых. Но теперь Каролина уверяла, что мать заставила ее поверить в это, запретив спрашивать об отце. Она хотела, чтобы он был забыт, навсегда.
Мать Каролины работала медицинской сестрой. Они с папой познакомились, когда тот лежал в больнице с воспалением легких. Врачи не верили, что он выживет. Он был совсем близок к смерти, но мама Каролины – как сама она говорила – не дала ему умереть. Она пробудила в нем жажду жизни и волю к тому, чтобы снова встать на ноги. Несомненно, тогда она спасла ему жизнь. Они полюбили друг друга, и на свет появилась Каролина.
Но в то время папа уже был помолвлен с нашей мамой. Он выздоровел и вернулся к ней, оставив маму Каролины задолго до рождения ребенка. Этого Каролина простить ему не смогла, и когда она говорила о папе, в голосе ее неизменно звучала горечь.
Снимок был сделан во время одной из их редких встреч. В то время папа уже давно был женат на маме, уже, должно быть, родились и я, и Роланд, а мама Каролины уже встретила мужчину, который после ее смерти взял на себя заботу о девочке.
Я поняла, что Каролина была очень привязана к матери. Но больше она сама о ней не заговаривала, а я ее не расспрашивала, потому что дело касалось папы. Теперь я понимаю, что совершила ошибку: Каролина подумала, будто ее прошлое мне безразлично. Может быть, поэтому мне вдруг стало так трудно находить с ней общий язык. Она не уставала повторять, что мы подруги, но в ее взгляде я иногда чувствовала почти враждебность. Что ж, наверное, это и не удивительно.
На самом деле для нашей семьи не было человека важнее, чем мать Каролины. Если бы не она, то папа бы умер. И теперь на свете не было бы ни меня, ни Роланда, ни Нади.
Женщине в белом платье, в глубине старой фотографии, затерявшейся в куче других старых снимков, – этой женщине мы были обязаны жизнью. Никто не знал, кто она, – никто, кроме меня и папы, который, конечно, уже перестал о ней вспоминать.
Я понимала, что Каролине это должно быть больно.
Однажды вечером, когда мы были дома одни, я все же попросила ее рассказать о матери, но Каролина только удивилась. Что же тут рассказывать? Для меня уж точно – ничего интересного.
– Напрасно ты думаешь, будто я не понимаю, чем мы обязаны твоей маме, – возразила я, и мне показалось, что Каролина немного смягчилась.
Ни у кого не было такой матери, как у нее: им было очень хорошо вместе. Ради Каролины она старалась казаться сильной и счастливой. Но, конечно, и у нее бывали грустные дни. У нее было мягкое сердце, но ради дочери она воспитала в себе выносливость и готовность к любым жертвам. Она обладала «даром любви», и никто на земле не мог сравниться с ней в этом; Каролина говорила, что будет помнить ее всю жизнь.
Мать Каролины никогда не переставала любить нашего папу, но, решив, что Каролине нужен отец, не колеблясь вышла замуж. Она сделала это ради ребенка. К мужу она была равнодушна, но заметила, что Каролина привязалась к нему: он был добрым, веселым человеком – девочка к нему так и льнула. И тогда мать принесла себя в жертву. Она не могла быть вместе с мужчиной, которого любила, она обманулась в своей любви – а раз так, то для себя ей уже ничего не нужно.
Каролина тяжело переживала обиду, которую папа нанес ее матери, и я была не в силах его защитить. Он причинил ее маме такое горе, что оно осталось с ней навсегда. Говоря это, Каролина глядела на меня так строго, что я чувствовала себя едва ли не виноватой в том, что папа женился на моей, а не на ее матери.
Рассказывая о своей маме, Каролина рисовала мне образ святой. Но ее судьба занимала меня все же не так, как мне бы того хотелось. Возможно, потому что дело касалось папы, хотя мне все-таки кажется, что причина в другом. Что-то внутри меня восставало против ангелоподобия этого существа. Конечно, можно было поражаться ее способности к жертве, тому, что она вышла за человека, который не был отцом ее ребенка, и к которому сама она была равнодушна, только ради того, чтобы дочь обрела отца. Но способен ли человек на такое? Не это ли – верх самоотречения? Я знала, что не смогла бы так поступить. Да и Каролина тоже. Слишком силен у нее был инстинкт самосохранения. Она совсем не походила на мать.
Но вот мама Каролины умерла.
Я осторожно спросила о причине смерти, но мой вопрос разбудил слишком болезненные воспоминания. Вместо ответа Каролина заговорила о том, какая она самостоятельная. Словно прочитав мои недавние мысли, она особенно упирала на то, что в этом они с матерью очень похожи. К примеру, они одинаково смотрят на брак. Каролина не думала выходить замуж. Она не собиралась всю жизнь зависеть от мужчины. И ее мать рассуждала точно так же. Она ни за что не хотела себя связывать. Свобода – прежде всего!
Я изумленно уставилась на Каролину.
Разве не она только что сказала, что ее мать вышла замуж за человека, которого Каролина всегда называла отчимом? Как же так?
– Выходит, твоя мама не была замужем?
Каролина взглянула на меня свысока.
– Еще чего, не такая она была дура. А что? Тебе-то, собственно, какая разница?
В ее голосе звучала угроза, я прикусила язык. Я поняла, что задела ее за живое, и попыталась загладить допущенную неловкость:
– Нет, никакой разницы, я просто не поняла…
Каролина нетерпеливо вздохнула.
– Разумеется, мама не выходила замуж, для этого она была слишком умна. Она бы и за твоего папу не вышла. Хотя я знаю, как на подобные вещи смотрят в вашей ограниченной семье, поэтому ничего тебе и не сказала.
Я не нашлась, что ответить. Каролина бросила на меня торжествующий взгляд:
– И не думай, будто мне жаль, что моя мама и твой папа не поженились. Как бы не так. Я счастлива, что – в отличие от твоей бедной матери – моя никому, ни одному избалованному чурбану не позволила вытирать о себя ноги. Уж она бы не стала терпеть ничего подобного. И я горжусь ею.
– Я понимаю тебя, – тихо проговорила я. Это были единственные мои слова, но даже они заставили Каролину вспыхнуть.
– Нечего притворяться! Ничего ты не понимаешь! – огрызнулась она. Однако высокомерие куда-то исчезло. Она выглядела несчастной и покинутой. Я протянула ей руку, но она отвернулась.
– Все, хватит мне тут с тобой болтать. И без того дел хватает, – буркнула она и вышла из комнаты.
После этого разговора мы стали избегать друг друга.
Даже не могу передать, какие мне это доставляло мученья. Почему все так вышло? Что я такого сделала?
Больше я никогда не заговаривала о ее матери.
Некоторое время Каролина держалась со мной как с чужим человеком. Я решила, что она хочет дать мне почувствовать, каково ей приходится, каково приходится тому, с кем самые близкие люди обращаются как с посторонним – так, как с ней обращался мой папа. Разница состояла лишь в том, что папа не знал, кто она такая. Но ведь Каролина сама отказывалась все ему рассказать. В конечном счете, винить ей приходилось только себя.
Я не понимала Каролину. Мы с ней были слишком разные. Иногда я даже сомневалась в том, что мы действительно сестры.
А что если все это выдумка? Мысль, которая пришла ей в голову, когда я рассматривала фотографию и сказала, что ребенок похож на нее! Что если это мелкое озорство, от которого она и была бы рада отказаться, но не решалась, видя, что я принимаю все слишком серьезно?
Стоило мне подумать об этом, и внутри у меня все холодело. Я не сомневалась, что Каролина способна на подобные выходки. Следуя вдохновению, она не всегда задумывалась о последствиях.
Что если она меня обманула?
Что если мы вовсе не сестры?
А может быть, это я вызвала ее на обман? Я ведь всегда так хотела иметь старшую сестру, кого-то, кому бы я могла довериться. От этой мысли мне стало не по себе.
Более удивительной сестры, чем Каролина, нельзя было себе представить. Что если я стала жертвой своих же тайных мечтаний? Каролина, с ее любовью к театру, конечно, не могла противиться такому соблазну. Еще бы, какая роль! И, будучи прирожденной актрисой, она тут же вошла в образ.
Чем больше я думала, тем больше уверялась в том, что все так и было. Что я сама, хоть и неосознанно, стала режиссером этой пьесы.
Ведь именно я обратила внимание на сходство между Каролиной и девочкой на фотографии.
Я задала решающий вопрос: был ли ее отцом мой папа?
Именно я направляла ход разговора.
Слова Каролины не отпечатались у меня в памяти. Но вопрос мне пришлось повторять несколько раз – это точно. Я даже не была уверена, что вообще получила ответ.
На чем же я тогда строила свои выводы?
И почему Каролина то и дело напоминала, что это я, а не она произнесла решающее слово?
Не был ли это заготовленный путь к отступлению? Уж не хочет ли она прибегнуть к нему, если правда выйдет наружу?
Именно Каролина настояла на том, чтобы мы все сохранили в тайне. Она даже заставила меня поклясться, что я буду молчать.
Именно ей ни с того ни с сего стало жаль маму, и именно она нарисовала мне картину несчастья, которое непременно стрясется, если мама узнает, что Каролина – моя сестра. Она, конечно, говорила с тем пренебрежением, с каким умела говорить о маме, но иначе бы ее слова прозвучали и вовсе фальшиво.
Но быть может, фантазия разыгралась у меня именно сейчас?
Если я даже и навязала Каролине эту роль, с какой стати ей было поддаваться? Зачем она это делала?
Этого я объяснить не могла.
Может, ей просто стало стыдно, что дело зашло так далеко?
Может, она испугалась моего разочарования?
Но это было бы так на нее непохоже.
Между тем Каролина уже начинала заметно тяготиться своей ролью и едва не избегала меня. Нам больше нечего было сказать друг другу. Союз, основанный на лжи, обернулся фальшью, иного и быть не могло. Возможно, в этом-то все и дело.
Ведь если наше сестринство и впрямь было лживым спектаклем, вдохновительницей которого стала я, а блестящим исполнителем – Каролина, то нет ничего удивительного в том, что вскоре мы уже едва могли выносить друг друга. Что в душе я ненавидела Каролину, а она ненавидела меня, и каждая из нас во всем винила другую.
Нет и еще раз нет!
Я не могла поверить, чтобы все было так плохо. Просто дело слишком запуталось. И мне не удавалось поймать ни одной его нити. Я больше ни в чем не была уверена.
С одинаковой легкостью я могла заподозрить Каролину во лжи и очистить ее от подозрений. Вскоре мне во всем начали мерещиться противоречия, и я стала опасаться за свой рассудок.
Что со мной происходит?
Каким же должен быть человек, который способен придумать о другом столько дурного, сколько я напридумывала о Каролине? Ведь частичка того, что мы находим в других людях, всегда отыщется в нас самих.
Что же я за человек?
Похоже, о себе я знала тоже не много.
И это я, которая только что убеждала себя, будто докопалась до правды и почти разоблачила Каролину! Какая самонадеянность… Я оболгала и очернила ее в своих мыслях – вот все, на что я оказалась способна. И черное воображение! Если уж кто-то из нас и испорчен, то это определенно я.
Так я размышляла, ни в чем не находя себе покоя. Ясно было одно: я должна понять Каролину. Во что бы то ни стало. Сестра она мне или нет – я не сдамся, пока не пойму, почему она поступает так, а не иначе. Я должна ее разгадать.
Обычно я помогала Каролине убирать со стола после обеда. Каролина этого не любила и часто делала вид, будто не замечает меня. Но я твердо решила, что не сдамся и не позволю навязать себе роль хозяйки. Не стану делать ей такого подарка. Вот я и помогала ей по дому как могла, благо Ловиса, наша новая экономка, не имела ничего против.
Со Свеей, предшественницей Ловисы, все обстояло иначе: она была твердо убеждена, что все в доме должны заниматься своим делом. А уж хуже того, чтобы я крутилась возле прислуги, она не могла себе и представить. «Господа должны вести себя подобающе, и горничные – тоже подобающе», – говорила она, но в ответ Каролина только смеялась. Тогда роль служанки еще не казалась ей привлекательной, превращение совершилось внезапно.
Но, как бы там ни было, я не собиралась ее поощрять.
И вот однажды, очень давно, Каролина сказала нечто такое, о чем я потом много думала. У нас в доме прислуживала одна старуха, ее звали Флорой, и дела у нее шли совсем плохо. Флора жила в древней, полуразвалившейся лачуге; время от времени мы приходили проведать ее и приносили немного еды. Жилище ее почти всегда выглядело ужасно: грязь, нищета; но однажды беспорядок особенно поразил нас, и мы с Каролиной, объединив усилия, сделали настоящую уборку: отскребли пол, вымыли окна и прочее. В то время я еще не была привычна к работе, но, взявшись за дело, старалась изо всех сил. Каролина заметила это и по дороге домой, взяв меня под руку, сказала:
– А ведь мы вместе могли бы наняться в какой-нибудь дом горничными – я и ты. Вот было бы славно!
Ее слова были для меня высшей похвалой, и я чувствовала себя как никогда счастливой.
Спустя какое-то время, когда мы с Каролиной остались наедине, я напомнила ей о том разговоре.
– Это твои слова. Помнишь?
Каролина опустила глаза и уставилась в таз с грязной посудой. Теперь я не могла видеть ее лицо.
– Неужели я так и сказала?
– Да, так и сказала.
Она поваландала тряпку в мыльной воде. Потом задумчиво проговорила:
– С тех пор, наверное, прошло много времени…
– Так значит, ты ничего не помнишь?
Каролина молчала.
– Может, ты передумала?
Тут она взяла мокрую тряпку и, скомкав, швырнула в таз с такой силой, что вода брызнула во все стороны. Ее саму окатило с головы до ног.
– А вот и не передумала.
Каролина рассмеялась, окинула меня взглядом, снова макнула тряпку в воду и бросила мне.
– Тогда почему бы нам так и не сделать?
– Так – это как?
Я кинула тряпку обратно.
– Почему бы нам не наняться к кому-нибудь в горничные? Ведь еще не поздно.
Она снова шлепнула тряпку в таз, снова полетели брызги; крича и смеясь, мы начали вырывать ее друг у друга и залили весь пол. Получилась целая морская баталия.
В этот момент в дверях появилась мама.
– Да вы просто дети!
Мама ничуть не рассердилась, а только отправила меня в комнату переодеться, потому что я промокла насквозь.
В один миг скрытое напряжение между мной и Каролиной исчезло. Рассеялись все мои подозрения и страхи.
Я была счастлива. Пусть мы даже не найдем подходящего места, но теперь я знаю, что Каролина верит в меня и по-прежнему думает, что мы бы могли работать вместе.
В тот день мы больше не виделись, я нарочно оставила Каролину в покое. Нам обеим требовалось время подумать.
Мы встретились в саду только вечером.
На улице было еще светло, Каролина вышла нарвать нарциссов для вазы, которая стояла на мамином пианино. Чуть подальше у клумбы Ловиса, стоя на коленях, выпалывала сорняки. Я боялась, что она нас услышит.
– Ты ведь не думала шутить, правда? – шепнула я на ухо Каролине, которая наклонилась к цветам.
– Конечно нет.
Она выпрямилась и посмотрела мне в глаза. Ее взгляд был серьезен. Мы долго стояли, читая мысли друг друга, и с той минуты стали союзницами. Мы решили, что уйдем из дома. Вместе.
Но как?
– Надо бежать, – прошептала я.
– Нет-нет… – Каролина замотала головой. – Бежать глупо.
– Но ведь родители…
– Они нам не помеха.
– Еще какая помеха!
– Почему? Что плохого в том, что ты хочешь работать? Не волнуйся. Это уладится.
Она улыбнулась. Каролина была верна себе. Она почти заставила меня поверить, что все и вправду будет так просто, как она говорит. Я тоже улыбнулась.
В эту минуту с клумбы поднялась Ловиса.
– Вечер-то какой чудесный! – воскликнула она.
– Да, правда! – отозвалась Каролина.
На миг я почувствовала себя абсолютно счастливой; я закрыла глаза и глубоко потянула воздух. Слышались неумолчные трели дроздов, и мне казалось, что впереди – новая жизнь.
Открыв глаза, я увидела перед собой расцветший каштан. На горизонте, словно роза, алело солнце. Оно уже почти село, позолотив на прощанье воздух, которым мы дышали, и покрыв весь мир мерцанием.
Каролина подставила лицо свету и загадочно улыбнулась.
– Солнце обращает боль в золото, – прошептала она.
– Что ты сказала?
Ее глаза расширились, взгляд приобрел какое-то неизъяснимое выражение.
– Старинное алхимическое правило. Ты разве не знала?
Я ничего не знала об алхимии, но боль прошла – я это чувствовала.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Начались летние каникулы, уже пора было ехать в деревню, но мама все откладывала переезд: папа никак не хотел трогаться с места. Это повторялось каждый год: папа говорил, чтобы мама ехала с нами, а он останется в городе и будет работать.
Папины мысли безраздельно занимал фундаментальный труд об Эммануэле Сведенборге, над которым он работал уже много лет. Папе хотелось закончить книгу летом, до начала учебного года, потому что с осени большую часть времени будет занимать преподавание.
Он уверял, что справится один, но мама знала папину непрактичность, которая к тому же усугублялась рассеянностью, и не решалась оставить его без опеки. В итоге мы решили, что Ловиса останется в городе и присмотрит за папой, если уж никак не удастся уговорить его ехать вместе со всеми. Мама не переставала надеяться до последнего и тянула с отъездом: опыт не научил ее, что ждать папу бесполезно. Папа только казался покладистым, но на самом деле всегда добивался своего.
Каролина должна была ехать в деревню с нами, а затем сменить Ловису, чтобы та тоже могла пожить за городом.
После Ивана Купалы Роланду предстояло ехать к священнику в Нэрке, на конфирмацию. Поначалу мама пыталась убедить меня ехать с ним и тоже пройти обряд, но я решительно отказалась. Я не хотела оставлять Каролину одну. У меня не хватало на это духу. Мало ли что может случиться? Нет уж, я с ней не расстанусь.
Таковы были наши планы, пока нам в голову не пришла блестящая мысль оставить дом и вместе поступить на работу.
Дело стало за тем, чтобы как можно скорее найти место. Времени было в обрез, потому что на днях мама все же решилась: мы едем без папы. Значит, если мы не выступим с другим, более привлекательным предложением, нас заберут в деревню.
Мы просматривали газеты в поисках объявлений о найме, но все без толку. Если найти место для одной девушки было еще возможно, то отыскать желающих нанять сразу двоих оказалось куда сложнее.
Каролина полагала, что нас может нанять крестьянин, которому в хозяйстве требуется много помощников. Именно такой вариант казался ей наиболее вероятным. И пусть даже это не будет работа по дому – мы бы могли работать и на скотном дворе, и в саду, и в поле. Главное, чтобы мы были вместе. А для этого нам, конечно, придется сказать, что мы сестры: потому-то нам и не хочется разлучаться.
Я бы предпочла рассказать о нашем плане маме, чтобы летом она на нас не рассчитывала, но Каролина возразила: сперва нужно заручиться приглашением. Важно поставить маму перед фактом, чтобы разговор не превратился в никчемные увещевания. Наша задача – сделать так, чтобы у мамы не было времени придумать тысячу причин, которые помешают нашим планам осуществиться.
Но как только приглашение будет у нас в кармане, действовать придется быстро и напористо. В тот же день Каролина уволится. Ей, конечно, неприятно подводить маму, но, с другой стороны, найти новую горничную – сущий пустяк, дело нескольких дней. И бабушка, конечно, не откажет в помощи.
Итак, все было тщательно продумано, составлен точный план. Однако место никак не находилось. А времени между тем оставалось все меньше: через несколько дней у Нади был день рождения, и мама обещала, что праздновать его мы будем в деревне. Постепенно я стала терять надежду.
И тут, будто ангел-спаситель, явилась бабушка. Она спасала нас уже не в первый раз. Бабушка словно чувствовала, когда мы в ней нуждаемся. На этот раз она даже позвонила, за несколько дней возвестив о своем прибытии. Не позвони она тогда – и все бы пропало. Обычно она являлась неожиданно, как снег на голову, но на этот раз решила позвонить и удостовериться, что мы в городе. Однако мы с Каролиной знали, что дело в ее шестом чувстве: бабушка явилась как нельзя более кстати. Ради нее переезд в деревню был снова отложен, и мы выиграли еще несколько дней. Надя сама охотно согласилась остаться в городе, раз бабушка приезжает ради нее.
Мы с Надей встречали бабушку на вокзале. До прибытия поезда оставалось достаточно времени. Мы шли вдоль здания вокзала. Я заглянула в окно и увидела, что кто-то забыл на скамье газету. Оставив Надю на перроне, я поспешила в зал. Поезд опаздывал.
Кассир подозрительно глядел на меня из своей будки, и потому я не решилась взять газету с собой, а быстро пролистала ее, ища объявления о найме. Мне на глаза сразу попалось следующее: «В небольшой замок, расположенный недалеко от деревни и окруженный красивейшими лесами северного Смоланда, в качестве компаньонов для двух подростков приглашаются двое их образованных сверстников. Барышне также может понадобиться камеристка. Работа рассчитана на лето, приступить – немедленно. Обращаться в агентство „Фрейа“, улица Сибиллы, Стокгольм. Телефон 22091, код 1648».
Никаких сомнений. Вот то, что мы искали. Я еще раз пробежала глазами объявление, быстро удостоверилась в том, что газета не слишком старая. Номер был вчерашний, так что место, возможно, еще не занято. Но звонить нужно немедля. Как жаль, что Каролины нет рядом! Она бы побежала на телеграф и позвонила оттуда. Без нее мне придется куда труднее.
Послышался паровой свисток. В окне показалась Надя и замахала мне рукой. Я бросила взгляд в сторону кассира. Теперь он стоял ко мне спиной и глядел на прибывающий поезд. Я вырвала страницу с объявлением и сунула за пазуху: упускать такой шанс было нельзя.
Надя ворвалась в зал и нетерпеливо потянула меня за руку.
– Ты что? Нам нужно торопиться!
Пуская пар, поезд медленно въехал на станцию. Бабушка мелькнула в окне.
Во многих отношениях она была моложе и мамы, и папы. Она была более раскованна, относилась ко всему проще и не изнемогала под грузом ответственности. Мама объясняла это тем, что бабушке не нужно печься о нашем воспитании. Она могла баловать детей, не задумываясь о последствиях. Маме же приходится думать о нас круглые сутки. Папе до нас дела нет, помощь от него не великая. Вот и получается, что наше воспитание целиком ложится на ее плечи.
Иногда бабушка говорила папе, удрученно покачивая головой:
– Ты превратился в настоящего затворника. Смотри, как бы Сведенборг не стал твоим единственным другом.
Бабушка была человеком общительным и открытым, совсем не похожим на папу, который, как иногда казалось, даже дичился людей. Я понимала, что бабушка его жалеет, но папе это не нравилось.
– Нельзя же обращаться со мной так, будто мне одиннадцать лет! Мама никак не поймет, что я уже взрослый, – жаловался он.
– Наоборот, – смеялась бабушка, – я всегда опасалась, как бы ты не состарился раньше времени.
Бабушка всегда гостила подолгу, но при этом ни одна минута не пропадала у нее впустую – каждая была насыщена событиями. И когда приходила пора уезжать, мы всегда удивлялись, как мало она у нас побыла. Бабушка имела колдовскую власть над временем.
И вот она взялась за подготовку Надиного дня рождения.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15


А-П

П-Я