А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


Черепашки-ниндзя –

«Черепашки-ниндзя и Баркулаб фон Гарт»: БАДППР; Минск; 1994
ISBN 5-87378-060-9
Черепашки-ниндзя и Баркулаб фон Гарт
(Черепашки-ниндзя)
ВВЕДЕНИЕ
То, что случилось, случилось не в давние времена, а в наше с вами время, в пятый день шестой луны по средневековому летоисчислению, в одном из современных американских густонаселенных городов, пропитанных дымом, пылью, наполненных лязгом и грохотом.
В домах непрерывно звонили телефоны, в газетах писали о забастовках и о новом демократическом движении женщин, а также об убийствах, совершаемых на берегу озера каким-то маньяком…
И, если бы даже на улицах города горели миллионы фонарей, было бы невозможно рассеять мрак, окутавший город с заходом солнца, мрак, в котором каждый из жителей рано или поздно задумывался о смерти.
Смерть – это белое облако над горизонтом, это тревожный шепот у озера.
Смерть – это беззубая пасть огромного монстра в маске хоккейного вратаря, восставшего со дна Вселенной, это и мутанты – черепашки, взвалившие на свои хрупкие плечи солнечные диски, это и доктор Круз, проводящий опыты на спичечных палочках…
Смерть – это очень тонкие огненные нити, лучи, исходящие от каждого человека, заключенного в них, как в белом коконе, как в черепашьем яйце, одиноко лежащем на морской отмели. В пятый день шестой луны по средневековому японскому летоисчислению над городом, как обычно, взошло солнце.
Восстали от сна одни – чтобы убивать, другие – чтобы спасать, третьи – чтобы любить.
Как обычно, взошло солнце над клиникой доктора Круза. Как обычно, зашагали санитары по небольшому уютному дворику. Взад и вперед. Взад и вперед. Словно нахохлившиеся птицы, угрюмые, – на глаза им не попадайся. Засеменили следом по аккуратно огороженным асфальтированным дорожкам медицинские сестры, указывая садовникам, где стричь разросшиеся за ночь ярко-алые цветы, раздали санитарам щетки для чистки инвентаря и инструментов, тряхнули белокурыми волосами, засмеялись, взглянув на яркое утреннее солнце. Разбежались по отделениям. Точь-в-точь, как в монастыре. Загудели машины, залязгали ключи в дверных замках. Все, как обычно. Понедельник. Утро.
Один за другим стали появляться на дорожках клиники больные. Кивали, улыбались друг другу, смотрели вокруг красными после наркотического сна глазами, напоминающими астры, ярко цветущие на больничных клумбах.
– До чего приятный день сегодня! – проходя мимо, поздоровался с больными доктор Круз. Походка его была чуть подпрыгивающая. Сказал и засмеялся. Всем и невдомек, отчего он засмеялся.
А смеялся он громко, свободно, смех его расходился кругами по всему отделению. Любил он ошарашить больных своим смехом. Насмеявшись вдоволь, взглянув на цветущие астры, кажется, он остался доволен собой и вошел в здание.
Больные, точно раки, с выпученными от тяжелого сна глазами, расползлись к скамейкам, стоящим во дворике ровнехонько друг против друга. Педантичность была если не главной, то самой неотъемлемой чертой доктора Круза.
Возле одной клумбы сидели старые больные, хроники. Их держали в клинике, практически не выпуская. Самым древним среди них был старик Пэт. Глаза у него, серые и опустошенные, – перегоревшие предохранители. Он был всегда занят одним делом. Держал перед собой какую-то старую фотографию, вертел ее в руках. Фотография замусолилась, с обеих сторон стала серой, как и его глаза.
Напротив компании хроников расположились самые молодые больные. Роберт и Жорж. Оба были необычайно красивы, худощавы и бледны.
На скамейке возле центрального входа в клинику сидела молодая женщина Элиса. Взгляд ее напоминал взгляд испуганной птицы. Да и вся она походила на взъерошенную, готовую вот-вот вспорхнуть и улететь, ласточку. Плоская, нервная. Худые плечи, длинные, белые, нежные, точно вырезанные из мыла, ладони и пальцы. Иногда они выходили из повиновения, парили сами по себе, как две белые птицы. Тогда она, спохватившись, зажимала их между коленями, стесняясь своих красивых рук.
Сидящий рядом с ней рыжий мужчина с ярко выпученными глазами, то и дело хихикал, заглядываясь на ножки, проходящих по аллеям больничного дворика, медсестер. Он ерзал и двигался с одного края скамейки на другой, так что, в конце концов, Элисе пришлось вспорхнуть и перенестись в общество двух пожилых дам. Обе дремали, похрапывая, посапывая, изредка причмокивая синими пухлыми губами.
Солнце поднималось все выше и выше, освещая каждый уголок уютного больничного дворика, так напоминающего изысканностью и аккуратностью средневековой японский садик.
На самой дальней скамейке, одной-единственной как бы оторванной от всех остальных, но удаленной ровно настолько, насколько это возможно, чтобы видеть ее, если смотреть прямо со ступенек веранды, в тени старой ивы, проросшей корнями глубоко в песок, сидела Тина.
Больше всего в клинике Круза она ненавидела астры. Яркие алые цветы напоминали ей о чем-то таком, название и объяснение чему она дать не могла, но чувствовала какую-то вражду к красивым, раскрывшимся на солнце, цветам. Она специально выбирала для своих прогулок самую отдаленную скамью, где не пестрели эти, как ей казалось, зловещие цветы.
– До чего приятный сегодня денек! – услышала она рядом с собой голос доктора Круза.
Тина нехотя кивнула, чтобы избавиться от лишних вопросов. Она очень устала от бесконечных опытов доктора. Вчера он предложил провести очередной эксперимент на спичках.
– Я хочу, чтобы ты собралась с мыслями, подумала о своих чувствах! – говорил доктор Круз. – Сосредоточься на этом коробке. Попытайся сдвинуть его с места, – слышала Тина его голос.
– Зачем? Зачем? У меня не получится! Я не могу специально! – кричала она.
Но в глазах доктора Круза была такая злость, что Тина заплакала.
– Сосредоточься! Еще раз! – кричал возбужденный Круз.
Тина вспоминала. Спичечный коробок дернулся на столике. Доктор Круз, как напуганный зверь, ощетинился. Волосы его стали похожи на иголки дикобраза; Тина задрожала.
– О чем ты думала? О чем?
– О вас.
– Что ты думала? Что? Тина снова заплакала.
– Ты не можешь и не хочешь избавиться от чувства вины за смерть своего отца и злишься! А когда ты злишься, ты можешь все! Маленькая моя фурия! – кричал Круз в экстазе.
«Ты можешь все!» – звучало в голове у Тины. Бледная, с русыми распущенными волосами, она напоминала тусклую нераспустившуюся водяную лилию, качавшуюся на поверхности озера и вздрагивающую от каждого дуновения ветра.
«Сегодня мама и доктор Круз повезут меня к озеру, где утонул папа, зачем, зачем?» – думала Тина, сжимая пальцы.
Она вся съежилась, но поняла, что от самой себя и от своей судьбы и от воспоминаний ей не уйти.
Словно мягкий светящийся шар коснулся ее руки, и кто-то шепнул на ухо:
– Не бойся! Отец твой жив! Жив! Поезжай к озеру с доктором Крузом. Вспомни все. Мы любим тебя, Тина.
– Кто это? Кто? – встрепенулась девушка. – Кто говорил со мной?
Но рядом не было ни единого существа, который мог бы произнести эти слова.
На месте светящегося шара между своими ладонями Тина увидела маленькую черепашку, сползающую в искусственный бассейн среди камней. Но и та тотчас исчезла.
«Может, я сплю?» – Тина ущипнула себя за палец. Поморщилась от острой боли. Сердце ее забилось сильней. И откуда-то появилась, влилась в сердце неожиданная, непрошенная радость. Радость и сила. Тина взглянула на Солнце и рассмеялась.
Мимо нее быстро прошагал в глубь дворика доктор Круз. Он был мрачен.
Тина не испугалась. Она вспомнила, впервые без страха восстанавливая во всех подробностях, историю смерти своего отца. И вместе с ней свою собственную историю.
«Отчего меня так раздражает этот доктор Круз?» – задумалась Тина. «Неужели только оттого, что он стал воплощением всех насильственных действий по отношению к больным и ко мне в клинике? Нет, не только. А ведь он многому научил меня. Он первый сказал, что я особенная, что у меня необыкновенный дар, что я смогу, если захочу, все. Тогда почему он мне неприятен?»
Тина улыбнулась и подумала: «Можно было бы и привыкнуть. Ведь я уже почти полжизни провела в клинике. И если бы не мое знакомство с Джерри… Бог знает, на кого я была бы похожа. На Элису? Или на Жоржа? Или стала бы, в конце концов, такой же, как старик Пэт?»
«Какое счастье – влюбиться», – подумала она и мысленно поцеловала своего друга Джерри. Вспомнила, что сегодня он обещал прийти и вместе с ней и доктором Крузом поехать к озеру. И вдруг, как молния, Тину поразила простая мысль: доктор Круз ей напоминал отца. «Да, да, – пронеслось у нее в голове, – разговором он напоминает папу: голос громкий и озорной, но сам на папу не похож. Папа был больше похож на индейца, а этот… скорей на самурая. Твердость в нем какая-то другая, не папина… Твердость бейсбольного мяча под обшарпанной кожей, – Тина рассмеялась вслух.
И тут же смолкла. Вспомнила, каким стал отец в последние месяцы жизни. Худой, как скелет, он проплыл перед глазами, с раскинутыми в стороны руками, будто медуза, погружающаяся на дно.
«Последнее время он жил как во сне, – вспоминала Тина, – наверное, потому что мама завела себе любовника. Он стал похож на тощую унылую ворону. Даже плакала.
Тина закрыла глаза. Накануне того злополучного дня шел дождь. Капли застывали под взметнувшимися к небу холодными потоками ветра. Капли представлялись человеческими глазами.
Тина шла с отцом по безлюдной улице. Ей было страшно ступать по человеческим, глазам. А отец так сильно сжимал ее руку, что она вскрикивала от боли. Он же смотрел перед собой невидящим взглядом. На следующий день вечером они втроем, вместе с мамой, уехали к озеру. Лесное озеро называлось Лебяжьим. После затяжных дождей вода в нем стала настолько чистой и прозрачной, что можно было в отражении узнавать созвездия.
Отдыхающие сюда еще не приехали, и казалось, ничто не могло нарушить первозданной тишины божественного уголка.
Но в первый же вечер мама и отец поссорились. Тина знала из-за чего.
– Аманда, я давно знаю, что ты изменяешь мне, – говорил отец. Он был пьян. В неистовстве бросился на жену и ударил ее по щеке.
Глаза матери наполнились слезами.
– Что ты делаешь? – кричала она. Отец грубо схватил ее и прижал к стене. Сорвал с маминого плеча кофту.
– Я буду с тобой играть, – играть, как это теперь делают другие. Как делал это твой Эллис.
– Что ты говоришь? Эллис не позволял себе ничего подобного, – отбивалась мать. – Ты пьян, Джон.
– Я знаю все. Давно знаю! – отец, размахивая руками, грубо, гадко, напоминая Тине какое-то скользкое, попавшее в ловушку насекомое.
– Нас видит Тина! – кричала мать.
– Плевать.
Тина, сжавшись в комок, долго смотрела на их возню. Комок слез и ненависти подступил к горлу.
– Я тебя ненавижу, папа! – вдруг твердо и глухо произнесла она.
Сказала и выбежала из дома.
Отец, хлопнув дверью, осмотрелся, – пытался понять, куда скрылась девочка.
Тина помчалась по темной липовой аллее к озеру. Тени деревьев вставали из-за спины одна за другой, будто великаны, низкие заросли тростника бросались навстречу. Она бежала, гулко отпечатывая в летней ночной тишине каждый шаг, бежала к деревянному помосту, уходящему метров на двадцать в озеро.
«Умереть! Теперь только умереть!» – стучало у нее в висках.
– Тина! Вернись! – кричал отец, топая непослушными ногами по деревянному мосту.
Девочке показалось, что за ней гонятся какие-то огромные чудовища с разинутыми ртами, выпученными глазами, готовые вот-вот разорвать ее на части.
Добежав до конца помоста, Тина на мгновение остановилась, вскинула вверх руки и бросилась в воду, точно в пропасть.
– Чтоб ты умер! – прокричала она и сама удивилась своему голосу.
Множество бесцветных прозрачных пузырьков стали подниматься со дна озера, превращая его гладкую поверхность, в кипящую и бурлящую.
Последнее, что увидела Тина, было бледное, растерянное лицо отца, погружающегося в бездну.
«Точно медуза, с раскинутыми в стороны руками», – успела подумать она.
Тина потеряла сознание. Или спала и видела сны. Только звезды мерцали вокруг. Она сидела на какой-то отмели, окруженная, словно в сказке, желтыми и голубыми светящимися существами, напоминающими черепашек. Вместе с ней они резвились до изнеможения; бывало погружались в темные морские глубины, чтобы выскочить затем на яркий свет.
«Ты не больна, ты не урод и не чудовище, – слышала она волшебные голоса черепашек, – от самих людей происходят все их беды; от людей, которые себя не понимают, не слышат и боятся. Ты сильная и добрая, запомни это!»
Затем одна из черепашек погрузилась на дно и принесла Тине громадную жемчужину, самую красивую из тех, что видела девочка когда-либо.
Из мрака медленно выплыли остальные серебристые черепашки, сочувственно коснулись Тины своими ножками и исчезли.
ЧЕРЕПАШКИ-НИНДЗЯ
Это были удивительные существа, совершенно ни на кого не похожие. Как будто черепахи, но уж очень большие, почти в человеческий рост. И они вовсе не ползали по земле, а ходили на обеих ногах, как люди. Особую прелесть их фигуре придавал торчащий сзади, будто туго набитый рюкзак, выпуклый панцирь. С ним они выглядели, как небезразличные к сладостям толстяки. Их зеленая кожа отливала неким блеском, так что в темноте они светились, как светлячки. Мордочки черепашек выглядели жутко симпатичными, несмотря на зеленый цвет, чересчур выпуклые скулы, массивную челюсть и полное отсутствие носа. Главную прелесть составляли глаза – лукавые, необыкновенно добрые и чуть-чуть грустные. Больше всего черепашки любили шутить. Они без устали подтрунивали друг над другом, получая от этого истинное наслаждение.
Черепашка Микеланджело, а попросту Мик, был титаном. Он умел все или почти все: великолепно владел каратэ, ушу и дзюдо, знал пять языков, два из которых были древнейшие – древнеяпонский и латынь. Чудесно рисовал и играл в шахматы, недурно пел. Впрочем, друзья обвиняли иногда Мика в занудливости, но, поостыв, списывали все на его разностороннюю натуру. Вот чего не умел Микеланджело, так это врачевать. Сколько было случаев, когда Мик невольно становился безучастным свидетелем смерти многих и многих людей и ничего не мог поделать. Он страшно переживал из-за этого и всеми силами старался научиться врачевать по-волшебному, чтобы быть не хуже других.
– Ничего у меня не получится, – ворчал, бывало, он, сидя в древнейшей химической библиотеке Пэнкстон.
– Эй, Мик! Ты уже стал разговаривать сам с собой! – поддевал его обычно Рафаэль, обожавший подтрунить над лучшим другом.
– Ас кем же мне разговаривать, раз вы сторонитесь меня, – отзывался Мик.
– Ну, что ты, Мик! Мы любим тебя и желаем добра, но, по-моему, ты несколько заучился. А ты сам как считаешь, приятель?
– Может быть. А что, у тебя есть другие, более интересные предложения?…
И так бесконечно.
Рафаэль был самым младшим из всей этой веселой компании и, наверное, потому самым озорным. Он очень хорошо играл в футбол и был отличным танцором. Бывало, он даже смеялся над своими более неуклюжими друзьями:
– Ну, что же вы? Давайте, как я! – кричал он друзьям, отбивая чечетку.
– А мы и так, как ты – такие же зеленые, – первым находился, что ответить сообразительный Донателло.
– И только! – парировал Рафаэль, продолжая свой виртуозный танец.
Рафаэль также любил сладости, но в отличие от Леонардо, совсем не толстел. Еще он обожал читать фантастику, ну, а, на худой конец, не брезговал сказками. Кроме того, Рафаэль был невероятным выдумщиком и обожал всякого рода розыгрыши. Однажды он почти всерьез уверил друзей, что собирается… жениться. Он говорил, что нашел себе очаровательную девушку, совсем не хуже Дюймовочки, и что он до поры до времени прячет ее, боясь, что она испугается вида его друзей. И только Донателло не поддался на розыгрыш Рафаэля.
– А ты, наверное, отличаешься от нас так же, как жаба-сын от жабы-матери в сказке Андерсена? И потому-то тебя она и не боится, твоя таинственная, любимая невеста, – лукаво говорил он.
– Приятель Донателло, да ты просто завидуешь мне, – самоуверенно заявлял Рафаэль.
– Ничуть. Ведь я не собираюсь жениться, я прирожденный холостяк!
Леонардо и Микеланджело верили Рафаэлю до последней минуты, пока сам «жениха не раскрыл своего обмана: мол, Дюймовочка так долго ждала меня, что испарилась, будто ее и не было. А ты, доверчивый, наивный толстяк Леонардо, поверил! Эх ты, бедный!
Леонардо конфузился, краснел и пыхтел, а друзья катались по полу от смеха.
А однажды Рафаэль придумал еще более занимательную историю. Он загадочным шепотом с самым невозмутимым видом поведал, что во сне ему явилась фея и предсказала, что скоро черепашек-ниндзя ждет опасное и увлекательное путешествие во времени. А чтобы быть готовыми к трудным испытаниям, они должны усиленно заниматься историей и упражняться во всех видах единоборств.
Это подстегнуло друзей к усиленным тренировкам и действительно оживило несколько устоявшийся образ их жизни.
Самое любопытное, что неугомонный Рафаэль оказался прав, и в скором времени с друзьями действительно произошло необыкновенное приключение. После этого совпадения черепашки стали называть Рафаэля ясновидящим, хотя, вправду сказать, это прозвище совсем не подходило к забияке и вруну Рафаэлю. Но больше всего потешался Рафаэль над добряком Леонардо, которого любил всем сердцем.
Леонардо мог одним ударом размозжить огромное бревно и даже расплющить металлические прутья, но зато сердце у него было золотое, к тому же он слыл неисправимым мечтателем и мог подолгу сидеть, окутанный грезами…
Однажды, во времена Людовика IV, черепашки оказались во Франции. Они там спасли одну пленницу, которую хотели казнить, как клятвоотступницу. Леонардо, лишь увидев Элизу, так звали девушку, потерял голову. Все это время, пока они освобождали и прятали Элизу, Леонардо мечтал о ней, но даже в мечтах не смел к ней прикоснуться. Он лишь сочинял стихи:
Моя любовь к тебе неутомима
Она цветет в душе весенней розой
С любовию к тебе во мне ожили
И радость жизни, и печаль разлуки…
Я знаю, мы расстанемся, Элиза,
И ты меня забудешь, словно песню
Но ты, моя прекрасная царица
Ты будешь жить во мне неистребимо…
Рафаэль хотел было посмеяться над Леонардо, но, заметив, насколько все серьезно, отказался от своей затеи.
А когда, спустя некоторое время, друзья вновь оказались в своей «каморке», Рафаэлю случайно попались стихи Леонардо, и он, не скрывая слез, рыдал над печальными строками.
– Какое у него сердце! Какое, а? – сквозь рыдания вопрошал Рафаэль.
– Почему ты плачешь и о ком ты говоришь? – вдруг раздалось над ухом Рафаэля.
– О тебе, друг, о тебе!
– Ты и вправду так думаешь? – смутившись, пробурчал куда-то в сторону Леонардо.
– Я в этом уверен и хочу, чтобы и ты знал. Ты – самый достойный из нас и заслуживаешь несравненно лучшей участи, чем наша!
– Ну, что ты, Раф! – растерялся Лео.
– Да нет, так и есть! – входил во вкус Рафаэль. – Ты самый могучий, самый добрый и самый красивый из нас, поверь мне!
– Ну, достаточно, Раф! Ты начинаешь издеваться надо мной. Пойдем лучше потренируемся!
Рафаэлю ничего не оставалось, как согласиться с другом, и они отправились в тренировочный зал, где увидели Донателло, истово бившего «грушу».
– Ты что, один? – спросил Раф.
– К сожалению, Микеланджело занялся искусством, и мне приходится работать за двоих…
Черепашки появились на свет необычным образом. Однажды старый художник Йоши Мирфу от нечего делать нарисовал забавное существо, похожее на человека и черепашку одновременно. Черепашки удостоились чести стать украшением домашней коллекции художника. Но однажды эти картины увидел волшебник из Китая и захотел взять себе. Художник не соглашался. Тогда волшебник решил поступить иначе:
– Раз ты не хочешь мне их отдать, я сделаю так, что они будут тебе в тягость, и ты еще тысячу раз пожалеешь, что не отдал их мне…
– Я не боюсь твоих угроз, я вкладывал в свои картины душу, и они не причинят мне вреда.
Тогда разъяренный волшебник произнес заклинание:
Ветер зашумит – и пусть! Земля задрожит – пускай! Все переменится вдруг, Сойдет на полях урожай. Чары мои сильны – Сделайся камнем, лед. Небо, замри на миг. И ни назад, ни вперед! Пусть черепашек тень станет и плетью, и злом! Так повелел я здесь, Так и случится потом!
И, взмахнув руками, как крыльями, волшебник исчез, оставив после себя крутящийся столб пыли.
Художник немного испугался, но, увидев, что ничего дурного не произошло, успокоился и вернулся домой. Был уже поздний вечер, семья спала.
Наутро было солнечно и необыкновенно тихо. Как обычно, художник пошел посмотреть на свои картины – он делал это каждое утро. Вдруг ужас охватил его. По полу его мастерской ползали, натыкаясь друг на друга, черепашки, видом и размером точь-в-точь живые копии его картин. Одно успокаивало мастера – эти существа были безобидными.
Однако черепашки росли на глазах, превращаясь в мощных черепах, твердо стоящих на задних ногах, подобно человеку. Постепенно у них начала проявляться агрессивность, даже злоба.
Вот тут-то и вспомнились художнику слова рассерженного колдуна: «Пусть черепашек тень станет и плетью, и злом, так повелел я здесь, так и случится потом!»
«Ах, злодей, – подумал художник. – Ты захотел погубить меня? Ничего не выйдет! Я художник, и владею своим искусством, как мать своими детьми. Я знаю, что предпринять».
И он, протянув вперед правую руку, заговорил:
– Дорогие мои дети! Выслушайте меня. Я ваш родитель. Ибо я придумал вас. Без сомнения, вы мои любимые дети, а посмотрите, сколько их у меня, – он указал на стоявшие и висевшие в мастерской картины. – А вы – самые дорогие, и лучшим доказательством этого является то, что вы ожили. Я ждал этого момента всю жизнь, и он наступил. Я счастлив. Я дам вам имена, какие дают только прирожденным художникам. И верю, что вы ими станете…
И чудо произошло. Черепашки сначала внимательно слушали, потом мордочки их начали светлеть и, наконец, они заулыбались, бесконечно счастливые. Тут же, наперегонки, они бросились обнимать «отца». Все «семейством поздравляло друг друга. Но вот одна из черепашек спросила:
– А кто из нас будет кто? Кто Рафаэль, кто Леонардо, Микеланджело?…
– Ну, это уж вы сами разбирайтесь, – неосмотрительно бросил художник.
В следующую секунду поднялся такой гвалт, что ничего нельзя было разобрать. Черепашки стали толкать друг друга, драться и при этом визжать, как сирены. Еще немного, и «новорожденные» передрались бы до смерти. Пора было сказать свое веское родительское слово:
– Мальчики, так мы не решим ни одного вопроса. Вот что я вам предлагаю. Учитывая, что вы еще малообразованные и воспитания у вас нет никакого, нам предстоит огромная работа. Вот вам цель: каждый своим трудом и своими способностями должен завоевать, заслужить себе то или иное имя. Согласны ли вы, дети мои?
Подумав немного, черепашки закивали головами:
– Мы согласны, – хором произнесли они.
– Ну, вот и отлично. Сегодня же приступим, – обрадовался художник.
Вся ватага двинулась на улицу. Там, обалдевшие от открывшегося простора существа, стали прыгать, кувыркаться, ползать, и вдруг один из них полетел! Впоследствии его назвали Леонардо. Это удивило мастера, но не черепашек – они все дружно тоже взмыли в небо.
– Вам это не трудно? Вы не прилагаете к этому никаких усилий?
– Нет, нет! Нам это очень легко и приятно, – ответил на лету будущий Микеланджело.
«Вот в чем дело, – подумал художник, – они владеют волшебством. Хоть одно доброе дело сделал волшебник, живи он долгов.
Обрадованный «отец» позвал черепашек на землю и начал учить:
– Вы не простые смертные. Вам дано многое. Именно поэтому вы должны учиться, – и учиться прилежно. Я обучу вас наукам, приглашу к вам учителей, которые помогут овладеть каратэ. И вы станете самыми могущественными волшебниками на свете.
Как сказал отец-учитель, так и сделал. До конца дней он обучал черепашек истории и литературе. Одновременно они осваивали тонкости боевых искусств, и уже в скором времени владели каратэ, дзюдо, ушу.
Прожив до девяноста лет, старик умер, а черепашки только к этому времени достигли зрелого возраста, и им предстояла еще долгая жизнь.
Итак, шли столетия, а черепашки нисколько не старели. На их глазах разворачивались все исторические события, которые они могли видеть благодаря способности передвигаться во времени и пространстве.
Везде, в каждом событии черепашки принимали участие. Спасали безвинных, сражались на стороне правды. Они стремились к справедливости, потому что помнили слова своего учителя: «Вы не злые существа, как хотел того злой волшебник. Вы не коварные, а добрые и справедливые, и потому ваш долг, используя магическую силу, помогать людям, попавшим в беду, в несчастье. Объясняйте заблудшим их истинное предназначение, спасайте несчастных и обездоленных, а злых не жалейте – не то они после отомстят вам». В трудные минуты, когда опасность, казалось, была смертельная, черепашки вспоминали эти слова и приободряли друг друга.
– Не кисни, Леонардо, лучше вспомни-ка, что говорил нам отец! – хлопал по плечу друга Рафаэль.
– А я и не кисну, просто мне едва не отрубили руку! – отвечал Леонардо.
– Что за беда! – подхватывал Донателло. – Вот если бы тебе отрубили голову!… А рука, что? Отрастет новая!
И черепашки начинали хохотать так, что враги останавливались в недоумении: не сошли ли эти демоны с ума? А тем того и надо было. Воспользовавшись замешательством, черепашки переходили в наступление и побеждали.
Теперь, спустя столетия, они поселились в невзрачном, провинциальном городке, на границе Штатов и Канады. Но выбор свой сделали не случайно. Их так допекли журналисты, телевизионщики и просто любопытные, когда они жили в Нью-Йорке, что черепашки без всяких сожалений перебрались в Гронвей.
Здесь у них завелись друзья – молоденькая Эйприл, хорошо разбирающаяся в компьютерах и обучившая компьютерной премудрости черепашек, и неунывающий спортсмен Джек, который занимался десятью видами спорта одновременно. Особое предпочтение он отдавал хоккею и бейсболу. Поэтому черепашки упражнялись не только в борьбе, но приобретали навыки игры и в хоккей, и в бейсбол.
Сегодня, 16 апреля 1993 года, Эйприл, как обычно, влетела в дом к черепашкам вся запыхавшаяся и необыкновенно веселая.
Эйприл была девушка лет двадцати, белокурая, с вьющимися волосами. Обычно она ходила в джинсах и свободных рубахах навыпуск, но сегодня пришла в изящном мини и белоснежной кофточке.
– Уф, устала! – сказала она, бросив разноцветные пакеты с подарками на стол.
Надо сказать, что Эйприл любила делать подарки, особенно своим друзьям.
– А вы знаете, братцы, у меня сегодня праздник. Ведь я ухожу в отпуск. Мой шеф, бездельник Грей, наконец соизволил дать мне передышку. Я работаю на него как лошадь, и никакой благодарности. Только одна радость – увидеться с вами да с Джеком.
– В отпуск? – переспросил Микеланджело. – А что же мы будем делать без тебя?
– Ой, не создавайте проблем, – доставая из пакета голубую куртку, сказала Эйприл. – Ведь вы в любой момент можете очутиться на другом конце земли. А вот это тебе, Мик, – подала она куртку. – Носи на здоровье.
– И потом, – продолжила она, – я всего лишь хочу смотаться в Европу. А это, Рафаэль, тебе, – обратилась девушка к Рафу, вытаскивая из мешка бейсбольную шапочку большого размера.
– Спасибо, Эйприл, – сказал Раф, поцеловав девушку в щеку.
– Я думаю, что майка с номером Шакила О'Нила тебе подойдет, Лео, – вручая пакет Леонардо, с улыбкой произнесла Эйприл. – И, наконец, гвоздь программы – бриджи для Донателло! Ведь он у нас любит мини, не правда ли? – не в силах сдержаться, засмеялась девушка.
Черепашки с удовольствием присоединились к Эйприл, и в комнате долго звучал хохот.
– Ну, ладно, пора за работу. Пока полистайте прессу, а я подготовлю компьютеры, – вытирая выступившие от смеха слезы, сказала Эйприл.
– Дай мне «Ньюс вик»!
– А мне «Нью-Йорк тайме»! Просьбы посыпались со всех сторон. Получив газеты, все принялись за чтение. Шуршание газет прервал странно взвизгнувший Лео.
Все вопросительно повернулись к нему. Лео секунду помолчал, а затем начал читать:
– В связи с вышеизложенным, уместно вспомнить, что год назад в округе Рокуэлл был совершен ряд преступлений, заставивших содрогнуться не только местных жителей, но и весь мир. Десять человек были зверски убиты. Раны были нанесены острыми предметами: огромным ножом, отточенным костылем, бумерангом, дисковой пилой. Характерной деталью является то, что все жертвы получили смертельный удар в шею со стороны затылка. Полиция отметила, что убитые были разного социального происхождения, разных вероисповеданий и профессий. Никакой связи между убитыми выявить не удалось. Полиция склоняется к мысли, что преступления – дело рук маньяка…
– Да, страшная штука, – промолвил Мик.
– Конечно, – заволновался Лео, – но вам это ничего не напоминает, черепахи?
Друзья задумались. Им, конечно, было что вспомнить. За долгие столетия они были свидетелями и прекрасных, и устрашающих событий.
Вдруг Рафаэль воскликнул:
– Припомните, во времена крестоносцев объявился один кровожадный злодей, убивающий так же – костылем в шею!
– Действительно, было такое, – согласился Донателло.
– Да, и я хорошо помню, – подтвердил Мик. – огромный, как гора, на лице – белая маска. В наше время она бы напомнила хоккейную маску вратаря.
Эйприл, слушавшая до сих пор с неотрывным вниманием, сказала:
– А что, если нам, друзья, обратиться к компьютеру? Ведь это великая вещь, мы можем запросто узнать, как звали вашего знакомого.
Всем скопом черепашки двинулись за Эйприл, которая привычно, как машинистка, защелкала пальцами по клавиатуре ЭВМ.
На экране замелькали цифры, схемы и целые текстовые выдержки на разных языках. Одна картинка сменяла другую, начали появляться изображения городов, селений и целых стран, затем на экране замелькали портреты мужчин, по одежде и прическе которых можно было определить эпоху, в которой они жили. Попадались и изображения мертвецов, каким-то образом запечатленных в памяти компьютера.
– Кажется, нащупала, – хриплым от волнения голосом проговорила девушка.
Черепахи приникли к экрану, словно хотели проникнуть внутрь. Беспрерывной чередой забегали мелкие строки и, наконец, красная, с призывным писком, точка замелькала на экране. Выступила четкая строка: Баркулаб фон Гарт.
– Вот, – сказала Эйприл. – Так звали вашего злодея. И компьютер показал, что убийства в древней Германии и в округе Рокуэлл дело рук одного человека. Это точно!
ОТКРОВЕНИЯ ПО ДОКТОРУ КРУЗУ
В клинике доктора Круза был обычай, заведенный им же самим еще в первые годы работы. Этот обычай, подкрепленный теорией доктора, сводился к тому, что каждый вечер в субботу больные собирались в уютной гостиной, где могли почувствовать себя довольно свободно, разумеется, в той мере, в какой позволяли стены сего учреждения, но с тем условием, что каждый из них должен был, говоря словами доктора Круза, «жить в группе, прежде, чем сможет функционировать в нормальном обществе». Группа показывала, где у кого непорядок, и кто нормальный, а кто нет.
Доктор Круз очень любил подобные собрания, всегда сам лично открывал и вел их. Он обычно рассказывал, что цель таких собраний – демократическое отделение, полностью управляемое пациентами, их голосами, стремящееся выпустить их обратно на улицу, во внешний мир, достойными гражданами. Всякое мелкое недовольство, всякую жалобу, все, что кому-либо из присутствующих хотелось бы изменить, надо было высказывать перед группой и обсуждать, а не гноить в себе. И каждый должен чувствовать себя свободно среди окружающих до такой степени, чтобы без утайки обсуждать эмоциональные проблемы с больными и медиками.
– Беседуйте, говорите, обсуждайте, признавайтесь, – восклицал доктор Круз. – А если друг что-то сказал в обычном разговоре, запишите в вахтенный журнал, чтобы знали врачи и сестры. Это не «стук», как выражаются на жаргоне, это помощь товарищу. Извлекайте старые грехи на свет Божий, чтобы омыться в глазах людей. И участвуйте в групповом обсуждении. Помогите себе и друзьям проникнуть в тайны подсознательного. От друзей не должно быть секретов!
Кончал доктор Круз обыкновенно размышлением, что их задача – сделать отделение похожим на те свободные демократические места, где жили больные, и пусть их внутренний мир станет масштабной моделью внешнего, куда в один прекрасный день им предстоит вернуться.
Тина не очень любила эти беспокойные сборища, но ее привлекали истории, связанные со смертью или смертельными случаями, рассказываемые больными по настоянию доктора Круза.
Сегодня, как обычно, едва все собрались в гостиной, воцарилась напряженная тишина.
«Точно перед молитвой», – пронеслось в голове у Тины.
Тихо щелкнули электронные часы на стене.
– Ну? Кто начнет? Открывайте ваши секреты, – сказал доктор Круз.
Все острые больные словно впали в столбняк – двадцать минут после этого вопроса они сидели молча, тихо и настороженно, как электрическая сигнализация, дожидаясь, чтобы кто-то начал рассказывать о себе. Двадцать долгих минут гостиная была в тисках тишины, и оглушенные пациенты сидели не шевелясь.
– Следует ли понять так, что среди вас нет человека, совершившего поступок, связанный со смертью? – доктор Круз нарочито улыбнулся. – Сверим с тем, что у нас записано?
Тут что-то сработало, какое-то акустическое устройство в стенах, устроенное так, чтобы включаться, когда его голос произнесет эти слова.
Тина напряглась. Рты раскрылись у всех разом. Рыщущий взгляд доктора Круза остановился на ближнем к стене человеке. Тот зашевелил губами.
– За несколько недель до того, как я чуть не умер, был убит мой хороший друг, Боб. И вот в тот момент, когда я вышел из своего тела, у меня появилось ощущение, что Боб находится совсем рядом, справа от меня. Я видел его в своем сознании и чувствовал, что он здесь, но все это казалось очень странным. Я видел его не так, как можно увидеть физическое тело. Это было что-то вроде просветленного тела, и я воспринимал каждую из его костей – руки, ноги… Но я не видел их в физическом смысле. Тогда это не казалось мне странным, потому что я мог видеть его без помощи зрения. Я спросил его: «Боб, куда я сейчас иду? Что случилось? Умер я или нет?» Но он ничего не ответил. Казалось, он ждал, когда я умру, чтобы рассказать мне подробно о том, что произошло.
Доктор Круз посмотрел на следующего.
– Я слышал голос, – заговорил пациент по имени Жорж, – но это был не человеческий голос, восприятие его находилось за гранью физических ощущений. Голос говорил, что я должен вернуться назад, и я не чувствовал страха перед возвращением в свое физическое тело.
– Когда я был мертв, – вспомнил другой пациент, – я говорил не с людьми.
– С кем же, Вальтер? – спросил доктор Круз.
Пациент, – это был мужчина крепкого телосложения лет тридцати пяти, – ответил:
– С черепашками!
– С черепашками? – переспросила Тина, вздрогнув от неожиданности.
– Да, – подтвердил больной по имени Вальтер и провел ладонью по волосам, – так он пытался что-то вспомнить. Голова у него была большая, неправильной формы; говорили, что его травмировал врач, принимавший роды.
– Они светились и разбухали прямо у меня на глазах, – продолжал он, поднимаясь с кресла, – да, да, и они говорили между собой!
Теперь он стоял твердо на ногах. Тина видела, как сжимаются его кулаки.
– Я их ждал! Понимаете! Я всю жизнь их ждал! Доктор Круз видел, что Вальтера почти колотит от раздражения из-за того, что не удается вспомнить подробности запавшего в сердце эпизода, но тем не менее Круз сидел спокойно и не прерывал эксперимента. Глядя на Вальтера, Тина подумала:
«Обычно, глаза у него полузакрыты и мутные, словно молоком налиты, а сейчас вдруг прояснились».
Большинство больных разговаривали между собой, не обращая внимания на раздраженного товарища.
Только старик Пэт вдруг покачал головой, когда услышал слова Вальтера.
– А я ощущал их присутствие и движение, хотя никого не видел, – сказал старик Пэт. – Время от времени я общался с кем-нибудь из них, желая узнать, что происходит, и всегда получал мысленный ответ, что все в порядке, что я умираю, но все будет хорошо. Так что мое состояние не беспокоило меня. Я неизменно получал ответ на каждый вопрос, интересующий меня. Они не оставляли мое сознание одиноким в этой пустыне.
Все стали кричать наперебой о своих воспоминаниях и ощущениях.
– У меня была очень тяжелая аллергическая реакция на местное обезболивание и произошла остановка дыхания. Первое, что случилось, – это было сразу же – я ощутил, что проношусь через темный, черный вакуум на бешеной скорости. Я думаю, это можно сравнить с туннелем. Ощущение было такое, как если бы я мчался вниз на горках в луна-парке.
– Я помню, был звенящий, очень ритмичный шум. Затем я двигался через темные пространства. Это было похоже на канализационную трубу или нечто подобное. Я двигался и все время слышал этот звенящий шум.
– И я тоже!
– И я тоже!
– И я! И я! – раздались голоса.
О таком мечтать не мог доктор Круз. Все кричали, стараясь перещеголять друг друга, накручивали и накручивали, без удержу, вываливали такое, что доктор Круз не мог бы себе представить. Он только кивал: да, да, да…
– Когда мне было семнадцать лет, – заговорила вдруг Элиса, – мы вместе с братом работали в луна-парке. Как-то днем мы решили поплавать. С нами было несколько молодых людей. Кто-то предложил: «Давайте переплывем озеро». Я хорошо плавала, но в тот день почему-то стала тонуть почти на самой середине озера. Я барахталась, то опускаясь, то поднимаясь, и вдруг почувствовала, что нахожусь вдали от своего тела, вдали от всех, как бы сама по себе. Хотя я не двигалась, находясь все время на одном уровне, я видела, как мое тело, находящееся в воде, то опускалось, то поднималось. Я видела свое тело со спины и немного справа. В то же время я чувствовала, что у меня все еще есть какая-то телесная оболочка, хотя я была вне своего тела. У меня было ощущение легкости, которое невозможно передать. Я казалась себе перышком.
– А я чувствовала себя листком бумаги, взлетевшим к небу от легкого дуновения, – вдруг сказала Тина.
Все смолкли. Словно Тина произнесла что-то верное, стоящее, важное. А все, что говорилось остальными, показалось чепухой.
Тут поднялся старик Пэт.
– Я устал! – закричал он сильным, сердитым, медным голосом, какого прежде никогда не слышали.
– Кто-нибудь займитесь Пэтом, – вмешался доктор Круз.
Тина хотела успокоить старика, но Пэт не желал молчать.
– Устал! Устал! – твердил он.
Наконец, медсестра велела одному санитару вывести его из гостиной силой.
Пэт был хроником всю жизнь. Хотя в больницу он попал на шестом десятке, он всегда был хроником. Санитар подошел к Пэту и дернул за руку к двери, как дергают вожжу, чтобы повернуть лошадь к пахоте.
– Пэт! Пошли в спальню! Всем мешаешь. Пэт стряхнул его руки.
– Я устал, – предупредил он.
– Пошли, старик, скандалишь. Ляжешь в кровать тихо, как хороший мальчик.
– Устал.
– А я говорю, пойдешь!
– Понимаете, все это – сплошная ахинея, – заговорил Пэт, – сплошная ахинея и больше ничего.
– Да, да, – курлыкал доктор Круз, – только надо успокоиться.
– Понимаете, я-то ничего не могу, не могу, понимаете? Я родился мертвым. А вы – нет. Вы не родились мертвыми. Ох, это было тяжело. – Пэт заплакал. Он больше не мог выговаривать слова, как надо, он открывал и закрывал рот, но не мог сложить из слов фразу. Он помотал головой, чтобы она прояснилась, и, моргая, смотрел на доктора Круза.
– Ох, я… говорю… вам… говорю вам… Ничего не могу поделать. Я родился мертвым. Снес столько обид, что умер. Я устал. Опустил руки. У вас есть надежда. Я снес столько обид… Только черепашки могли бы меня понять, скажи, Вальтер?
Сестра уколола его прямо в гостиной.
– Ох, – сказал он. И даже не вздрогнул, когда она выдернула иглу.
– Я устал… ужасно устал. Санитар увел его, наконец, в спальню. Доктор Круз заерзал на стуле. Но не успел он задать своего очередного «ну-с», как заговорил сидящий в углу гостиной.
– Это случилось около двух лет назад, мне тогда только исполнилось шестнадцать лет.
1 2 3 4 5 6 7 8 9


А-П

П-Я