А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  A-Z

 


повесть-буриме


1
Вдвоем фантастику писать можно, знаем по собственному
опыту. А втроем?.. А вдесятером?.. Одна голова - хорошо,
две - лучше, а десять, наверно, еще лучше? Правда,
говорят, что у семи нянек дитя без глазу, но мы надеемся,
что это не про нашу коллективную повесть.
Аркадий Стругацкий и Борис Стругацкий
На попутной машине Марков добрался до поворота на Сельцы, дал шоферу
полтинник и выпрыгнул из темной кабины. Мороз был градусов пятнадцать.
Марков сразу понял это, когда почувствовал, что слипаются ноздри. Он знал
эту примету: если ноздри слипаются, значит, ниже десяти. Грузовик
заворчал, буксанул задними колесами в обледеневшей колее и ушел за
поворот, оставив горький на морозе, едкий запах бензинового перегара.
Марков остался один. Он очень любил эту минуту: попутка скрывается за
поворотом, остается только тихий, заваленный снегом лес, да сугробы
вокруг, да серое низкое небо над головой, а он один, с рюкзаком и ружьем
за спиной, мороз пощипывает щеки, воздух восхитительно свеж и вкусен, а
впереди - две недели охоты, целых две недели молчаливого леса, и следов на
снегу, и тягучих зимних вечеров в теплом домике лесника, когда ни о чем
можно не думать, а только радоваться здоровью, снегу, спокойным добрым
людям и размеренному течению дней, похожих друг на друга.
Марков встал на лыжи, поправил за плечами рюкзак и, перебравшись
через кювет, вошел в лес по невидимой, но знакомой тропинке, ведущей к
дому лесника Пал Палыча. Некоторое время он еще слышал гудение грузовика,
а потом и оно стихло, только поскрипывал и шелестел под лыжами наст, да
где-то вдалеке каркали вороны. До домика было километров восемь. Следов
было не много, но Марков знал, что Пал Палыч не оставит его милостями и
все еще будет: и следы, и тетерева, с грохотом вылетающие из-под снега, и
выстрелы, и то до боли острое, азартное ощущение, когда точно знаешь, что
попал, и огромная птица тяжело ухает в сугроб, и кажется, что земля
вздрагивает от удара.
Обычно дом Пал Палыча встречал Маркова приветливым шумом. Зычно
гавкал, гремя на весь лес цепью, здоровенный Трезор. "Цыц, бешеный!" -
грозно кричала на него бабка Марья, мать Пал Палыча; и вдруг ни с того ни
с сего принимался орать петух. Но на этот раз все было тихо, и Марков даже
подумал, что дал вправо, как вдруг открылась полянка и он увидел дом. Он
сразу почувствовал, что случилась какая-то беда. Калитка была распахнута,
двор пуст, и стояла тишина, странная и недобрая.
Он все еще не понимал, от куда это ощущение беды, а потом сразу
понял: слишком много распахнутых дверей. Дверь в дом была раскрыта
настежь, и дверца курятника была сорвана и валялась в стороне, и дверь
хлева тоже, и почему-то была раскрыта дверь на чердак. Одно из окон в доме
разбито, будка Трезора перевернута, по всему двору разбросаны рыжие перья,
а истоптанный снег забрызган красными пятнами. Сдерживая дыхание, Марков
торопливо снял лыжи и пошел в дом. В доме все двери тоже были распахнуты,
в разбитое окно тянуло морозом, но было еще тепло. Марков позвал: "Эй,
хозяева!" - но никто не откликнулся, да он и не ждал, что откликнутся. В
комнатах было как всегда чисто и прибрано, но в сенях валялся на полу
большой тулуп.
Марков вышел во двор, покричал, приставив ладони ко рту, и побежал
вокруг дома. Из-под ног у него выскочил полосатый старухин кот Муркот и,
надувши хвост, опрометью взлетел на крышу курятника. Марков остановился и
позвал его, но кот посмотрел косо и, прижав короткие уши, так злобно и
яростно затянул "уа-уа", что сразу стало ясно: кот тут видел такое, что не
скоро успокоится и поверит в чьи-нибудь добрые намерения.
Обойдя вокруг дома, Марков встал на лыжи, сбросил рюкзак и
перезарядил ружье. Патроны с "двойкой" он выбросил прямо в снег, а в
стволы загнал "нулевку", самое солидное, что у него было. Он не
сомневался, что совершено преступление, и как ни дика была эта мысль,
ничто другое не приходило ему в голову. Теперь он видел, что через калитку
протащили по снегу что-то тяжелое, пачкающее кровью, и видел, что след
этот тянется по поляне и исчезает за деревьями. Вокруг было множество
следов, они показались Маркову какими-то странными, но не было времени
разбираться. Он взял ружье наизготовку и пошел рядом с жуткой бороздой,
где в развороченном снегу расплывались красные пятна. "Сволочи, - думал он
с холодной ненавистью, - зверье..." Все ему было совершенно ясно: в свое
время Пал Палыч задержал злостного браконьера, и тот, вернувшись после
отсидки, явился с пьяными дружками отомстить, и они убили Пал Палыча и его
мать, а потом, протрезвев, перепугались и уволокли трупы в лес, чтобы
спрятать. Он отчетливо видел заросшие хари и налитые водкой глаза и думал,
что стрелять будет не в ноги, а как на фронте.
У самых деревьев след разделился. Вправо потянулась цепочке странных
следов, и когда Марков понял, что это такое, он остановился озадаченный.
Это были следы босых ног. Там, где наст выдержал и не провалился, можно
было отчетливо видеть отпечатки голых ступней. Это казалось необъяснимым,
и некоторое время Марков колебался, не зная, что делать, но потом все-таки
пошел дальше вдоль запачканной кровью борозды. Она тянулась, петляя между
кустами, зеленые ветви елей над нею выпрямились, освобожденные от снежных
шапок. Иногда борозду пересекала цепочка следов босых ног. Потом Марков
заметил впереди какое-то движение и остановился, судорожно стиснув ружье.
Впереди в кустах кто-то был - кто-то живой, пестрый, яркий, словно
раскрашенная кукла. Он сразу замер, и Марков не мог как следует
рассмотреть его. Сквозь заснеженный лапник просвечивали желтые и красные
пятна, и Маркову казалось, что он слышит тяжелое дыхание. Он шагнул вперед
и хрипло крикнул: "Кто там? Стрелять буду". Никто не отозвался. Потом
краем глаза Марков заметил какое-то движение слева и резко повернулся,
выставив перед собой ружье.
Прямо на него из-за деревьев выбежал удивительный человек. Если бы
этот человек был в полушубке или в ватнике и держал бы в руках топор или
ружье, Марков автоматически упал бы боком в снег, выбросив на лету перед
собой двустволку, и хладнокровно расстрелял бы его. Но человек был гол,
весь размалеван красным и желтым, а в руке у него была длинная заостренная
палка. Марков, открыв рот, смотрел, как он бежит, с необыкновенной
легкостью выдергивая ноги из снега. Затем человек замедлил бег, весь
изогнулся и, дико крикнув, метнул в Маркова свое копье. Марков
инстинктивно присел и, не удержавшись на скрещенных лыжах, опрокинулся на
бок. Он был очень удивлен и испуган, и тем не менее странный полет копья
даже тогда поразил его. Брошенное с силой, оно отделилось от руки
размалеванного человека и медленно поплыло по воздуху. Оно отстало от
бегущего, а потом, все набирая скорость, обогнало его и пронеслось над
головой Маркова с вибрирующим свистом. Марков еще слышал, как оно с
треском врезалось в чащу, словно по кустам дали очередь разрывными пулями,
но тут на Маркова навалились со всех сторон. Крепкие маленькие руки
схватили его за лицо, опрокинули на спину, он почувствовал резкий
неприятный запах, жестокий удар в подбородок, рванулся, и его оглушили.
Очнувшись, он обнаружил, что лежит в снегу под деревом. Слышались
незнакомые голоса, какие-то неопределенные звуки, скрип. Неприятно и остро
пахло. Он сразу все припомнил и сел, опершись спиной о ствол. Перед ним
была обширная поляна, и на ней - полно народу. У Маркова запестрело в
глазах. Всюду сновали, крича во все горло, маленькие, голые, размалеванные
яркими красками люди. Рядом с Марковым такой же человек кричал и
размахивал копьем. А на другом конце поляны грузно лежало в снегу длинное
серое сооружение, похожее не то на ковчег, не то на огромный, чуть
расплывшийся огурец. Один конец сооружения был тупо срезан, как корма
корабля. Другой был заострен и приподнят.
Марков зачерпнул снегу и потер лоб и щеки. Он был без шапки и без
ватника, ружье куда-то пропало. Человек, стоявший рядом, повернулся к
Маркову и что-то сказал, зябко шевеля губами. Вид у него был дикий и
свирепый - широкое скуластое лицо, расписанное желтыми зигзагами,
щетинистые жесткие волосы, большие злые глаза. Видно было, что он сильно
замерз и челюсти у него сводит от холода.
- Что вам надо? - сказал Марков. - Кто вы такие?
Человек снова сказал что-то злым гортанным голосом, затем ткнул
Маркова копьем. Копье было тяжелое, тупое, без всякого наконечника. Марков
с трудом встал на ноги. Его сразу затошнило, закружилась голова. Человек
снова выкрикнул несколько слов и снова ткнул его копьем, не сильно, но
очень решительно. Марков, стараясь выиграть время, пока перестанет мутить,
послушно пошел вперед, а человек двинулся за ним по пятам, время от
времени постукивая его копьем то справа, то слева, указывая направление.
Он гнал Маркова, как вола, а Марков чувствовал себя совершенно разбитым и
никак не мог собраться с мыслями. Отчаянно болела голова.
Возле галеры Марков остановился и, обернувшись, посмотрел на своего
погонщика. Тот что-то проорал, погрозил копьем и отошел в сторону. Тут все
на поляне разразились отчаянным воем, страшным визгом заверещала свинья, и
Марков увидел, как ее волокут к борту галеры. Свинью подняли на руках и
перевалили в узкую щель, которую Марков сначала не заметил. Люди на поляне
перестали орать и размахивать копьями, сгрудились в толпу и тоже подошли к
галере. Марков поймал себя на том, что пытается сосчитать их. Он насчитал
три десятка маленьких размалеванных и еще четырех рослых людей с серой
кожей. С рослыми обращались неуважительно: на них замахивались, кричали,
то и дело подбегали к ним и толкали или пинали ногами, а те только,
жмурясь, прикрывали лица и шли, куда их толкают. Это было тем более
странно, что они как на подбор были здоровенные мужчины с огромными
мускулами...
Гвалт стоял, как на вокзале во время эвакуации. Голова Маркова
раскалывалась на части, так что он даже плохо видел. Он ощупал темя - там
была огромная мягкая шишка, а волосы слиплись и смерзлись.
Серокожих рослых постепенно подогнали к галере и построили в ряд
возле Маркова, и это ему очень не понравилось, тем более, что десяток
маленьких копейщиков столпилось напротив них в нескольких шагах, крича
друг на друга и тыча пальцами в Маркова и рослых. Марков поглядел на своих
соседей. Вид у них был забитый и удрученный, так что надеяться на них не
приходилось. Тут Марков обнаружил свой ватник. Он был на одном из
маленьких, пожалуй, на самом маленьком и размалеванном с головы до ног.
Этот малыш кричал больше всех, яростно подпрыгивал, замахивался на других
и пихался. Его слушались, но не очень. В конце концов он ударил кого-то
древком по голове, подбежал к рослым, схватил одного за руку и потащил за
собой. Тот слабо упирался, тихонько скуля. Все завопили, но потом разом
смолкли и уставились на Маркова. Малыш в ватнике бросил рослого, подскочил
к Маркову и схватил его за рукав. Марков рванулся и высвободился. Все
заговорили, замахали руками и неожиданно полезли в галеру. У Маркова
отлегло от сердца. Трое рослых забрались последними, с трудом
протиснувшись в узкую щель.
Поляна опустела. Около галеры остались только малыш в ватнике,
выбранный им верзила, стоявший понуро в тихом отчаянии, и Марков. Малыш
обежал галеру кругом, посмотрел на небо, окинул взглядом поляну и верхушки
деревьев и вдруг заорал диким голосом, уставив копье в грудь рослому. Тот
стал пятиться, уперся спиной в борт, не сводя глаз с копья, а малыш все
наступал на него, оттесняя к корме. Марков тоже попятился к корме. За
кормой все остановились, и малыш снова принялся прыгать, бесноваться и
орать во все горло. Марков никак не мог понять, чего он хочет.
- Чего ты орешь? - спросил он. Малыш заорал еще громче. Марков
оглянулся на рослого. Рослый, расставив ноги, всем телом давил на широкую
серую стену, нависавшую над ними. Видно, он пытался сдвинуть с места всю
галеру, и это показалось Маркову таким же бессмысленным, как если бы он
пытался передвинуть двухэтажный дом. Но рослый не видел в этом ничего
бессмысленного: он натужно кряхтел, упираясь в корму грудью и напряженными
руками. Тогда Марков тоже уперся в корму.
Корма возвышалась над головами метра на три. На ощупь она была не
деревянной, скорее, она была сделана из какого-то минерала, серого,
пористого, покрытого темными потеками. Малыш уперся копьем и тоже
навалился. Все трое пыхтели от напряжения, толкая и упираясь, словно
вытаскивали из грязи буксующую машину, и Марков хотел уже бросить эту
дурацкую затею, как вдруг почувствовал, что корма подается. Он не поверил
себе. Но корма подавалась, она уходила от него, и ему пришлось
переступить, чтобы не упасть. У него было такое ощущение, словно он
сталкивал в воду тяжелый плот. Малыш принял копье и крикнул. Рослый
остановился. Марков еще раз переступил и тоже остановился.
Это было необычайное зрелище: огромная неуклюжая галера медленно
ползла на брюхе по снегу, воздух постепенно наполнялся скрипом. Рослый,
косясь на малыша, стал медленно обходить корму. Малыш прикрикнул на него и
ударил Маркова древком по плечу. Марков отскочил и развернулся. Малыш тоже
отскочил и выставил перед собой копье. Движения у него были стремительные
и хищные. А рослый вдруг перестал красться и со всех ног пустился бежать
за уползающей галерой. Галера ползла все быстрее.
Тогда малыш прыгнул в сторону и, обогнув Маркова, тоже помчался за
галерой. Марков все еще не понимал, что происходит. Галера увеличивала
скорость. Малыш обогнал рослого, подпрыгнул и ухватился за края щели.
Навстречу ему протянулись руки, его схватили за руки, под мышки и потянули
внутрь. Рослый взвизгнул, рванулся и ухватился за его ноги. Малыш ужасно
заорал и выронил копье. Галера уже не ползла, она скользила по воздуху, и
скорость ее стремительно нарастала. С шумом рухнуло дерево, стоявшее на
пути. Марков смотрел вслед. Это было жутко и грандиозно: огромное
неуклюжее сооружение, грубое и угловатое, уходило в небо, все круче
задирая нос. Некоторое время ноги рослого еще болтались в воздухе, затем
его тоже втянули в щель. Галера свечой уходила к тучам. Марков услыхал
ревущий свист, словно летел реактивный самолет, и она скрылась. Рев затих,
и Марков остался один.
Он обвел глазами поляну. Растоптанный снег, красные пятна на снегу,
широкий прямой овраг до самой земли... Он пощупал темя. Было очень больно,
и он застонал. Надо было добираться до жилья, а он не знал, где находится
и даже не пытался сориентироваться, так у него все перемешалось в голове.
Пошел снег, стало темнее. Держась за голову и постанывая на каждом
шагу, Марков побрел вдоль борозды, оставленной галерой. Он увидел копье,
брошенное малышом, и поднял его, пытаясь рассмотреть, хотя от боли слезами
застилало глаза. Копье было тяжелое, черное, шершавое. Опираясь на него,
Марков пошел дальше. Снег падал все гуще, и все сильнее болела голова, и
скоро Марков перестал соображать, куда он идет и зачем.

Пал Палыч с шумом допил чай из блюдца, подставил свою огромную
расписную чашку под самовар и, повернув краник, смотрел, как закрученной
струйкой бежит кипяток.
- Викинги, говоришь... - сказал он негромко.
Бабка Марья стучала топором, колола лучину для растопки. В доме было
тепло, разбитое окошко заткнули тулупом. Марков сидел за столом, подперев
рукой забинтованную голову.
- Плохо, брат, - сказал Пал Палыч. - Я как вернулся, увидел твой
рюкзак, сразу подумал - плохо...
- Почему же плохо? - слабым голосом сказал Марков. - Наоборот!
Открытие, Пал Палыч! Открытие!
- Н-да-а, - неопределенно прогудел Пал Палыч, отведя глаза и наливая
в блюдце чай.
- Я думаю так, - продолжал Марков слабым голосом. - Прилетали они
издалека, не знаю, откуда, но есть у них там, наверное, дерево или
какой-нибудь минерал с особенными свойствами. И стали они строить летающие
корабли. Смелые, черти!.. - он сморщился от тошноты.
Пал Палыч со стуком поставил блюдце на стол.
- Как это у тебя получается, Олег Петрович, - сказал он. - Не знаю,
не знаю... Дикари голые, по воздуху летают и, значит, свиней воруют...
Неувязочка! Брось ты про это думать, Олег Петрович. Выпей-ка ты еще чайку
с малиной. Водки я тебе, пожалуй, больше не дам, пусть голова заживет, а
чаек пей. Боюсь, не прохватило бы тебя...
Марков переждал, пока прошла тошнота.
- Надо немедленно сообщить в Москву, - сказал он. - Прямо в Академию
наук. А что касается голых дикарей... Сто тысяч лет назад, Пал Палыч, наши
предки, такие же вот дикари, сколотили первый плот и поплыли на нем вдоль
берега. Они тоже не знали, почему плот плавает, почему дерево не тонет.
Сто тысяч лет оставалось до Архимеда, да что там - многие не знают этого и
сейчас. А предки плавали, строили плоты, потом лодки и - плавали. Ведь
закон Архимеда понадобился только для тех, кто строил железные корабли, а
деревянные прекрасно плавали и без закона. Так и эти... Им наплевать,
почему этот материал летает по воздуху. Построили корабль, набились в него
и пошли добычу искать.
- Н-да, - сказал Пал Палыч. - Ты, Олег, вот что... Не хотел я тебе
говорить, да, видно, надо сказать. Бред это у тебя, померещилось тебе.
Марков непонимающе уставился на него.
- Как это - бред?
- Так вот. Лесиной тебя оглушило. В беспамятстве ты все с себя
посрывал, в одной тельняшке по лесу бродил. Ружье где-то бросил, так я его
и не нашел...
- Постой, постой, Пал Палыч, - сказал Марков. - А дом пустой как же?
А кровь на снегу? А следы?.. Окно выбито, все двери открыты... И кот
Муркот...
Пал Палыч крякнул и почесал в затылке.
- Надо же, - сказал он, глядя веселыми глазами. - Как это у тебя все
переделалось!.. Свинью я колол, Олег, свинью!.. А она у меня вырвалась и -
с ножом - через двор да в лес! Я за ней, поскользнулся - в стекло въехал
локтем... Понял? Трезора с цепи спустил, мать выскочила, тоже за свиньей
побежала... Ведь верно, мать?
- Что это ты? - сказала бабка Марья.
- Свинью, говорю, колол! - заревел Пал Палыч.
- А?
- Свинью, говорю!
- Нет уж ее, - сказала бабка, качая головой. - Нет уж свинки...
- Ничего не понимаю, - сказал Марков.
- А тут и понимать нечего, - сказал Пал Палыч. - Академии наук тут не
нужно. Вернулся я со свиньей, гляжу - твой рюкзак. Я по следу. Нашел
сначала место, где тебя пришибло. Потом лыжи нашел. А потом уже к вечеру
гляжу - сам идешь, за деревья держишься. Я было подумал, что обобрали
тебя...
- Где это было? - спросил Марков.
- А километрах в пяти к северу, где мы с тобой в прошлом году зайца
гоняли.
Марков помолчал, стараясь вспомнить.
- А копье? - спросил он. - Было при мне копье?
Пал Палыч посмотрел на него, словно раздумывая.
- Ничего при тебе не было, - сказал он решительно. - Ни копья, ни
ватника. Так что брось ты это, забудь...
Марков медленно закрыл глаза. Голова, успокоившаяся было, снова
начала болеть. "А может, и правда - бред", - подумал он.
- Пал Палыч, - сказал он, - дай-ка ты мне еще водки. Боюсь, не засну
теперь.
- Болит? - спросил Пал Палыч.
- Болит, - сказал Марков.
Летучий корабль... Летучие викинги... Не бывает такого и быть не
может... Первые люди на первом плоту... Чепуха, поэзия...
Он кряхтя перебрался на лавку, где ему постелили.
Когда он заснул, Пал Палыч, накинув полушубок, прихватил инструмент и
вышел во двор прилаживать дверцу курятника. За ночь снегопад кончился,
солнце было яркое, снег во дворе сверкал девственной белизной. Пал Палыч
работал со злостью и два раза стукнул себя молотком по большому пальцу,
так что из-под ногтя выступила кровь. К нему подошла мать, пригорюнилась,
подперла щеку рукой.
- Курей-то опять заводить будем, Пашенька? - сказала она.
- Заведем, - угрюмо ответил Пал Палыч. - И курей заведем, и свинью.
Не впервой. У Москаленковых щенок хороший есть - надо взять... - он встал
и принялся отряхивать снег с колен.
- Чисто немцы - энти-то, - сказала бабка, всхлипнув.
- При немцах ты б в погребе не отсиделась, - сказал Пал Палыч. - Да и
мне бы не уйти... Ты вот что, мать... Ты об этом никому ни слова, и
особенно про палку, что я принес, а ты сожгла.
- Да я же не знала, Пашенька!.. Палка и палка.
- Ладно - сожгла и сожгла. А рассказывать все равно не надо. До Олега
Петровича дойдет - очень обидится, а я его обижать не хочу. А чтобы он на
тебя сердился, тоже не хочу. Поняла?
- Да, поняла, - сказала бабка. - А палка-то, ох, и красиво же она
горела, эта палка! И красным, и синеньким, и зеленым - ну чисто изумруд!..
А кто же это были, Пашенька? Неужели опять немцы?
- Викинги! - сказал Пал Палыч сердито. - Викинги это были, дикие,
понятно?

2
Какой должна быть фантастика? Познавательной,
увлекательной и правдоподобной. Главное правдоподобной.
Ольга Ларионова
Простуда брала свое, и Маркову было ясно, что последние шесть дней
отпуска придется проваляться в постели. Полдня он тоскливо глядел в
заиндевелое окошко, под которым со звонким морозным лязгом и грохотом
проносились по Среднему проспекту невидимые, но вполне слышимые трамваи.
В четыре часа пополудни, устав натужно кашлять, Марков решил
бороться. Средство было верное: баня. Хорошо пропариться, затем сто
граммов перцовки с таблеткой аспирина да чай с сухой малинкой, отсыпанной
в холщовый узелок сердобольной бабкой Марьей. Бабкой... Марков поднялся,
прогнал воспоминания. Не было ничего. Ни бабки, ни леса, ни чертей этих
крашеных. А то еще чего доброго рехнешься. Не было ничего, и точка.
Марков, постанывая от ломоты, собрал в чемоданчик мочалу, мыло да пару
исподнего.
В бане он пристроился возле самой двери в парилку, откуда время от
времени выплескивалась волна влажного духовитого жара. Переступая с ноги
на ногу - в бане не было места, где бы не дуло по низу, - он старательно
мылил голову и все пытался не думать о приключившемся. Тело постепенно
нагревалось, наполняясь ленивой банной истомой, мысли текли медленнее, и
ощущение первобытного блаженства уже начало переполнять Маркова, когда ему
вдруг помешали.
Не то чтоб очень. Просто выискался шутник, не нашедший лучшего
применения своему юмору, как пустить в шайку Маркова старую мочалку.
Марков вы ругался и, не глядя, выловил мочалу и швырнул ее на пол, к
стене. Но шутник не унимался. Видно, он стоял где-нибудь поблизости,
потому что не успел Марков как следует продраить затылок, как мочала снова
появилась в его шайке. Марков тряхнул чубом, наскоро окатившись, и открыл
было рот, дабы выяснить отношения. Но глаза нестерпимо заело, и он, краем
глаза успев заметить в шайке нахальную рыжую мочалу, торопливо затрусил
под душ. В бане было что-то тихо, и он не увидел, а скорее почувствовал,
как расступаются перед ним люди. Не особенно этим огорчаясь, он сунул
голову под жиденькую струю, поднял руки и вдруг наткнулся на непривычно
гладкую поверхность собственного черепа, обтянутого тонкой, до странности
беззащитной кожицей.
Марков обернулся и сквозь струйки, сбегавшие по лицу, увидел
притихшее население бани, с немым ужасом взиравшее на это чудо.
Марков виновато пожал плечами, попытался улыбнуться, но это ему не
удалось, и он пошел прочь, цепко ставя ноги, чтобы не поскользнуться, даже
не взглянув на шайку, в которой сиротливо золотилось то, что поначалу было
принято им за мочало.
Ах, как хотелось ему все позабыть, пойти на работу, снова дожидаться
отпуска, который теперь пришелся бы на лето, и двинуть на Селигер, за
степенными лещами, за шкодливыми плескучими хариусами... И теперь все шло
прахом. Придется куда-то и к кому-то идти, все рассказывать, выяснять,
убеждать, а тебя будут принимать за дурака, в лучшем случае, а то так и за
психа.
Малину бабкину он выбросил, едва придя домой, а перцовки с аспирином
принял, и от этого, а может, просто по редкому везению - Марков и на
фронте, и теперь вот выходил вроде бы сухонький из всяких возможных и
невозможных ситуаций - но наутро голая бильярдная поверхность его черепа
начала едва уловимо щетиниться. У Маркова отлегло от сердца. Кажется, все
обошлось, можно никуда не ходить, никому ничего не рассказывать. Правда,
оставалось смутное беспокойство за Пал Палыча и его старуху. Не случилось
ли с ними беды? Новой, нежданной?
Марков достал тетрадку в клеточку, вот уже несколько лет снабжавшую
его почтовой бумагой. Прямо так рассказывать приключение в бане не
хотелось, и Марков ходил вокруг да около, с кажущейся ему тактичностью
выспрашивая, не случилось ли чего еще, и как там бабка Марья, и не надо ли
ей гребней каких или шпилек, если соберется он к ним на будущую зиму.
Письмо он отправил без надежды на скорый ответ, так как знал
неторопливость сельцовского почтаря, однорукого Нефедова, который, ясное
дело, не попрет и леснику по морозу за десять километров, а будет
терпеливо ждать, когда тот сам по какой-либо оказии завернет в Сельцо.
Между тем последние дни отпуска подходили к концу, щетина на голове
неуклонно росла, а лесное происшествие столь же неуклонно забывалось. Там
снова началась работа с вечными всепоглощающими хлопотами, и Марков был
несколько обескуражен, когда на его имя пришел довольно объемистый пакет.
Вскрыв пакет, он нашел там свое нераспечатанное письмо, а также
весьма обстоятельное послание от сельцовского почтаря.
Суть дела сводилась к тому, что спустя два дня после отъезда его,
Маркова, обратно в Ленинград необъяснимо вдруг снялся с места и сам
лесник. Он сбегал на лыжах в райцентр, где шумел, требовал, чтобы его
рассчитали "сей же минут", а получив расчет, в тот же день собрал пожитки
и отбыл в неизвестном направлении. Старуха его уезжала угрюмая, молчаливая
и платок - до бровей.
На место лесника желающих пока не нашлось: далеконько от села, да и
домишко плохонький. В пустую избу бегали ребята, и внучок Нефедова с ними,
говорят: страшно там, - в печи холодной искры то и дело скачут. Хотя
непонятно, откуда искрам взяться, когда печь который день нетоплена и
даже, говорят, треснула до основания, и из нее вроде бы черное дерево
проросло. Ребята дерево кое-как обломали, уж очень странным оно им
показалось. Нефедов приспособил палку под метлу. И тут, как на грех, его
вызвали в райцентр, а возвратясь, застал он в избе рев и розги. Ревел
внук, а розги, судя по их измочаленному виду, были применены
Нефедовой-дочерью не без знания дела. Старый почтарь долго доискивался
правды. Выходило так, что вся ребятня деревушки под предводительством
Нефедова-внука начала вдруг изображать чертей. Один из них летал верхом на
метле, другие с визгом и хохотом его преследовали. Летал на метле...
Старик призадумался. Внук не отрицает, но верить все-таки невозможно.
Внук, правда, полностью отказывался от обвинения в чертовщине.
Катались по очереди, и все тут. Весело, вот и визжали. Ни в каких чертей
играть им и в голову не приходило. Просто было здорово, что дедова метла
сама собой по воздуху летает, и надо было очень хитро тормозить,
нацелившись в стог и выставив вперед ноги. Катались до тех пор, пока
очередь не дошла до Катьки Бирюковой, которая от страха забыла, как надо
останавливаться, зажмурилась и разжала руки. Метла помчала по прямой, и
никто не смог ее догнать, она оборвала телеграфный провод, снесла
громоотвод на сельсовете, распугала баб, собравшихся у сельпо, и исчезла в
направлении Беховского озера.
Вот как обстояли дела в Сельце. В заключение Нефедов прибавлял, что
хоть лесника и нет больше, Маркову на селе будут рады и остановиться он
может в любой избе, так что пусть он всенепременнейше приезжает в любой
час и с полным своим удовольствием.
Марков задумался. Может, пойти все-таки и рассказать? Он решил, что
пойдет и расскажет, и ему сразу стало легко, как бывает после выполненного
неприятного обязательства. Но он все откладывал свой поход со дня на день,
пока не стало ясно, что никуда за давностью ходить не надо.

А в это же самое время, летом (ибо январь в южном полушарии - самая
середина лета) небольшой отряд из трех тяжело груженных джипов медленно
двигался по каменистому плоскогорью северо-восточной Бразилии, направляясь
из Монте-Санту в штат Пернамбуку. Конечной точкой их путешествия должен
был стать Поко-да-Крус, где экспедицию ждал Этьен Бретта, талантливый и
деятельный человек, не побоявшийся взвалить на себя все тяготы и
ответственность правительственной компании по обводнению бразильских
сертан - безжизненных, иссушенных зноем земель.
Головную машину вел негр. Он беззаботно поглядывал на дорогу, нередко
совершенно терявшуюся среди уродливых нагромождений кактуса. Тогда он
прибавлял скорость, и стебли кактуса ломались с упругим, хлюпающим звуком,
так что светло-зеленый сок забрызгивал стекла. Человек, сидевший рядом с
шофером, недовольно морщился.
Это был Мариано да Пальха, гидрогеолог, окончивший институт пять лет
тому назад и уже имевший неплохой послужной список. Тонкие черты лица,
смуглый цвет кожи и блестящие черные волосы выдавали в нем аборигена, а
редкая и своенравная красота делала его похожим скорее на голливудского
статиста, загримированного под настоящего бразильца.
Сзади разместились рабочие гидрологического отряда, нанятые еще в
Монте-Санту.
Вторую машину вела женщина. Софи Берже, француженка, подписавшая
контракт на три года, была тоже молода, опытна и тоже могла похвастаться
послужным списком, но ничем кроме него. Мариано, ожидавший очаровательного
гидрогеолога из Марселя, с непременным парижским носиком и пленительной
грацией движений, был ошеломлен, увидев спускающуюся с корабля костистую
рослую девицу. Он сухо представился и был не менее сухо принят.
Мариано никогда не спрашивал Софи о том, что заставило ее подписать
контракт с Этьеном Бретта; впрочем, он ее вообще ни о чем не спрашивал, и
молодые люди молча делали каждый свое дело, не обнаруживая ни дружелюбия,
ни антипатий.
Платили обоим хорошо.
За рулем последнего джипа сидел Машадо, мулат, прекрасно знавший все
местные наречия и сопровождавший Мариано в каждой его экспедиции. Сзади
него погромыхивали ящики с продовольствием и экспедиционным снаряжением.
Внезапно из-за поворота вышли трое. Впереди шел ребенок лет шести,
почти голый, если не считать двух тряпок - на плечах и на бедрах, бывших,
по-видимому, когда-то рубашкой. За ним, понурясь, шла женщина, которой
могло быть сколько угодно лет - от двадцати до пятидесяти. Замыкал шествие
мужчина в ветхом пончо, болтавшемся на его плечах, словно на ветке сухого
каатинга. Шедшие посторонились, пропуская пылящие машины.
Софи опустила боковое стекло и с любопытством разглядывала людей,
нагруженных нехитрым деревенским скарбом. Она проехала еще несколько
метров, затормозила и высунулась из машины.
- Машадо! - крикнула она, оборачиваясь к следовавшему за ней джипу. -
Что это за мумии и куда они бредут? Они же помрут в дороге, не добравшись
даже до Байи.
Мулат тоже затормозил, приоткрыл дверцу машины и посмотрел назад.
Трое медленно выбирались на дорогу.
- Я тебя спрашиваю, - нетерпеливо крикнула Софи, - кто это такие?
Почему они бродят по дорогам?
Она не в первый раз замечала, что Машадо неохотно отвечает ей, если
вопрос не относится непосредственно к работе. Вот и сейчас Машадо
посмотрел на нее из-под полуопущенных век и коротко, тяжело бросил:
- Флагеладос.
Спрашивать еще раз было бессмысленно, и Софи резко откинулась на
сиденье и рванула свой джип вперед. Машадо подождал, пока она отъедет на
почтительное расстояние, и окликнул путников:
- Эй!
Обернулся только ребенок. Машадо быстро нащупал у себя за спиной
мешочек бобов и жестянку с оливковым маслом. И швырнул их малышу.
Мальчонка бросился к подарку и упал голым пузом на столь неожиданно
обретенные сокровища. Машадо отъехал метров сто и обернулся - малыш не
решался подняться, словно кто-то мог отобрать у него еду. Флагеладос.
Откуда эта белая лошадь могла знать, что это означает? Так звали местных
крестьян, и в переводе на любой европейский язык это означало
"многострадальные".
Как ни медленно передвигались машины, к полудню небольшой отряд уже
достиг неглубокого ущелья, по дну которого протекала Васа-Баррис. Слева
виднелись руины, поросшие зарослями каатинга, еще дальше белели домишки
убогого поселенья. Мариано да Пальха остановился.
- Первый лагерь тут! - крикнул он.
Софи вылезла из машины, разминая затекшие ноги, потом порылась в
своей дорожной сумке и достала планшет. Местечко называлось Канудус, и это
был район предполагаемого затопления. Несколько дней придется проторчать
здесь, предварительные изыскания и все такое. Вот и палатки уже начали
натягивать.
Мариано объяснялся с рабочими, и Софи решила, что она может позволить
себе десятиминутную прогулку после тряски в вонючей машине. Тропинка
вилась среди развалин. Софи натянула куртку, чтобы не ободраться о
колючки, и медленно двинулась вперед. Справа высился неуклюжий каменный
крест, у подножия его грелась серая крупная ящерица. Софи подняла камень и
швырнула его в ящерицу, не столько из природной брезгливости, сколько от
постоянного внутреннего раздражения, которое не покидало ее в этой
проклятой стране. Ящерица метнулась в сторону, и Софи, приблизясь, смогла
различить надпись. Первое слово было непонятным - во всяком случае, оно
было написано не по-французски; затем следовала дата - 1893, и четыре
буквы: А.М.М.К.
Крест был выщерблен круглыми дырочками, словно в него долго и упорно
стреляли.
Софи пожала плечами и вернулась обратно.

Время до ужина пролетело быстро: дел было много, и когда тропическая
темнота стремительно опустилась на лагерь, Мариано вспомнил, что надо
готовиться к радиосводке. Пока Машадо менял аккумуляторы, да Пальха
набрасывал в блокноте донесение в Национальный департамент по борьбе с
засухой. Он был слишком занят, чтобы обратить внимание на какую-то особую
угрюмость и без того мрачноватого Машадо.
Софи не сиделось в палатке, и она вышла к чадящему костру, в который
рабочие беспрерывно подкидывали сухие побеги кактуса и кривые, колючие
ветки. Жара от такого костра было не много, но пряный дым разгонял
насекомых. Софи велела принести себе складной стул и расположилась у огня.
Из палатки Мариано доносился писк морзянки, свист, вой и всякая
радиокутерьма. Машадо сидел у входа, подвернув под себя ногу, и Софи вдруг
показалось, что он подслушивает. С одной стороны, Мариано не мог
передавать ничего такого, чего нельзя было бы слышать даже простому
носильщику, с другой стороны, между Мариано и меднокожим мулатом
существовала какая-то давняя привязанность.
Тем не менее Софи резко окликнула его и подозвала к костру, сама не
зная зачем.
- Машадо, - сказала она, когда он приблизился, - ты не знаешь
человека, инициалы которого А.М.М.К.?
При свете костра было видно, как передернулось сухое лицо мулата.
- А зачем это знать вам? - ответил он вопросом на вопрос. - Зачем это
знать вам? Каждый человек знает, как зовут его мать. Каждый бразилец знает
имя Конселейро. Если вы не привыкли к этому имени с пеленок, зачем вам
узнавать его сейчас?
Софи посмотрела на него снизу вверх, слегка приподняв брови.
Запальчивость мулата позабавила ее, хотя тон его был явно недопустим.
- Ты забываешься, Машадо, - сказала она лениво. - Тебе задан вопрос.
Отвечай коротко.
- На такие вопросы коротко не отвечают. Вы ехали сюда, чтобы попасть
в райскую страну, в страну-сказку, где цветные рабы смотрят вам в рот: да,
мадемуазель, слушаюсь, мадемуазель, будет исполнено, мадемуазель. Но
Бразилия - не такая страна. Она не такая с тех пор, как на этом самом
месте пролил свою кровь Антонио Мендес Масиэл Конселейро. Может быть, он
умер именно там, где горит наш костер.
Спать еще не хотелось, и и тому же Софи разбирало любопытство.
- Послушай, Машадо, а нельзя ли твоего героя называть как-нибудь
покороче? Мой бедный европейский язык не в силах выговорить ничего
подобного.
- Народ называл его коротко: "пастырь". Здесь построил он
город-крепость Канудус, здесь учил он свой народ выше всего ценить
свободу, и здесь он погиб вместе со всеми жителями Канудуса. Ни один
человек, способный держать в руках винтовку или хотя бы камень, не сдался
врагу. Их кости там, под зарослями каатинга.
- Ну, довольно, - сказала Софи. - Не понимаю только, почему ты мне
все это рассказываешь. Насколько я помню, ни я, ни мои ближайшие предки не
расстреливали этого твоего пастыря. Ступай спать.
- Я говорю это вам потому, что вы пришли на нашу землю.
- Мы пришли дать вам воду, осел. Можешь не возмущаться, твои дружки
ни слова не понимают по-французски. Дети ваших детей поставят нам
памятник. А теперь проваливай.
- В Минас-Жераис и Пернамбуку, в Пиауи и Сержипи десятки рек и сотни
долин, - медленно произнес мулат.
1 2 3 4 5 6


А-П

П-Я